Месть и Закон

Коннор постоял немного перед образом одинокой церкви, по периметру которой росли кривые оливы, давно уже не дающие плодов, взглянул на распятие, что было на двери, и скептически поджал губы. Все эти легенды, скорее даже сказки, казались ему такими наивными, такими глупыми. Он никак не мог понять, как люди, дошедшие до невероятной ступени прогресса, могли в них верить. Однако стоило заметить, что вопросы сотрудницы ФБР ввели его в замешательство: у неё вышла настоящая формула, вполне логичная, если задуматься. И казалось бы, единственное, что могло поставить на этой формуле крест, это признание отсутствия у человека души. Достаточно было признать, что человек ни что иное, как механизм, который со временем изнашивается и умирает. Механизм, состоящий из молекул, как и всё во вселенной. А в чём тогда смысл? В чём смысл борьбы за жизни людей? Они и так умрут, а для Коннора время протекало совсем иначе, ведь он был почти что бессмертен, и то, что для человека тянулось годом, для него было всего лишь мгновением. Выходило, что нет разницы между девиантами и людьми, выходило, что он спасал не живые души, которые по определению не могут быть смертными, а кучку молекул. Он уничтожал одни молекулы ради жизни других. Коннор еле заметно мотнул головой: всё это абсурдные мысли, которые в нём поселила новая знакомая. Тем не менее, какими бы абсурдными он не хотел их считать, они несомненно вызывали в нём интерес. С лейтенантом Андерсоном ему не доводилось обсуждать подобные темы, да и долгие сложные рассуждения Хэнк не любил, поэтому этот разговор, хоть он и был коротким, стал для Коннора минутой пробуждения, некоего оживления, приятного его сознанию. Он вдруг нашёл в себе желание говорить с этой странной женщиной обо всём, что когда-либо приходило ему в голову: бесконечное количество «занудных» тем, так нелюбимых лейтенантом, теперь всплывало в голове андроида длинным списком. «Глупым было бы навязываться. Она заговорила со мной потому, что я с небрежностью упоминаю церковь и религию, а ей эти взгляды противны», — про себя рассудил восьмисотый и медленным шагом направился по узкой аллее, огибающей деревянную церковь. — «Впрочем, её вопрос о моём желании быть человеком. Ни это ли интерес?» — вдруг его внимаю предстала необычная картина: На заднем дворе церкви (довольно просторном, засаженном деревьями месте), где располагалась территория кладбища, у одной из могил стоял очень толстый мужчина, с волнистыми волосами по плечи, с толстой шеей, на которой умещалось несколько «подбородков», с большим горбатым носом и маленькими светлыми глазами, похожими на глаза лесного борова. Облачен этот человек был в одеяние священнослужителя, а на груди висел тяжёлый золотой крест, украшенный драгоценными камнями. Рядом с отцом Бреннером (Опознавательная программа Коннора быстро дала результат) горбатился кривой седовласый старик с белыми глазами, в которых нельзя было увидеть ни мыслей, ни души; с загнутым, как у стервятника носом и парой торчащих желтых зубов из сухой челюсти. Старик всем своим малым весом навалился на лопату, врезавшуюся во влажную тёмную землю у могил, и постукивал кривым пальцем по деревянному черенку; а пресвятой отец Бреннер долго о чём-то рассуждал. Коннор не сбавлял шага, но и не спешил к ним; вид у него был в меру задумчивый, отвлечённый, хотя на самом деле, теперь он был сосредоточен исключительно на разговоре церковных «обитателей». — И смотри, не сболтни лишнего в кабаке, а то опять начнёшь умничать... И ещё, Груло, если Даллас будет интересоваться, скажи ему всё, как есть, он только рад будет, — говорил священник. — Мистер Джакобо Даллас? — А какого ещё Далласа ты знаешь, слепой дурень? — Рыбака с противоположного берега Каламазу... — Делом займись, нечего разглагольствовать! — прикрикнул на старика Бреннер и в этот самый момент заметил шагающего по каменной дорожке Коннора. Глаза Бреннера округлились в секундном испуге, а затем сделались приторно добрыми, а всё лицо стало воплощением гостеприимства. По какому-то инстинктивному наитию святой отец распознал в андроиде полицейского – да и что уж говорить, не было никого более педантичного и холодного, чем Коннор; при виде его в голове так и крутилось назойливое «дроид». — Какой такой случай принёс в нашу обитель творение злых человеческих умов? — отыгрывая свою привычную роль, начал Бреннер, сразу отдалившись от слепого могильщика. Они с Коннором оказались у задних дверей церкви. — Моё имя Коннор, я приехал вместе со своей коллегой, мы по поводу убийства... Коннор не был глуп: он знал, что церковь связана с наркоторговлей; знал, что Даллас Бреннер непременно замешан в этом; знал об исчезновении молодого врача, что был в курсе всего; и главное, он стал свидетелем таинственного разговора между могильщиком и священником. Нельзя было так просто заявить о жертве и о том, что её смерть никоим образом не относится к происходящему в этом речном поселении. При упоминании убийства Бреннер заметно побледнел, пульс его участился, дыхание стало более трудным и тяжёлым – для Коннора не составляло труда отслеживать каждое изменение в теле собеседника, для него «чтение» людей было естественным процессом. — Убийство?! На нашей святой земле? Такой грех? — Бреннер начал креститься и шептать молитвы. Коннор бросил на него скептический взгляд. — В ваших легендах и в райском саду было место для греха, разве для вас это внове? — иронично заметил восьмисотый и вновь помрачнел. — И чья душа отправилась к Создателю в этот несчастный день? — проигнорировав остроту андроида, с сочувствием в голосе поинтересовался Бреннер. — Вы не догадываетесь? Бреннер поперхнулся. — А я разве причастен к этому, чтобы знать? — А разве нет? — более угрожающим тоном произнёс Коннор и зафиксировал самый высокий показатель стресса у священника. — Впрочем это только догадки. Мы, знаете, должны проверять все версии. Более Коннора ничего не интересовало: теперь он был уверен, что пресвятой отец Бреннер непременно замешан в чём-то, что охотно бы скрыл. Оставалось только узнать, в чём именно. Поэтому, не тратя времени на лишние вопросы, Коннор только сказал, что жертвой убийства стала Ребекка Гонзалес, после чего они с Бреннером обменялись формальностями, и мужчине заметно полегчало (его пульс успокоился, дыхание сравнялось, дрожь прошла). Святой отец скрылся в церкви, а восьмисотый, решил изучить слепого могильщика Груло издалека. Глаза его внимательно пробежались по внешнему виду старика. Разглядывая его сапоги, Коннор отметил интересную деталь – они все были в грязи, в которой виднелись еловые иголки, старые пожухлые листья ещё с прошлой осени и неясные тёмные пятна, что были совсем неразличимы для человеческого взгляда, но для глаз андроида вполне ясны. Это была кровь. Восьмисотый пришёл в состояние немалой тревоги – он подумал о своей коллеге, что сейчас оставалась наедине с отцом Бреннером. Не угрожает ли ей опасность? Впрочем, она агент ФБР, судя по всему, довольно опытный и подготовленный, а значит, она в силах справиться с возможной угрозой. Коннор с большей внимательностью рассмотрел лопату — следы почвы на ней сильно разнились с той, что была на маленьком кладбище, да и свежих могил здесь не было... Так кого же он похоронил в окружающих поселение лесах? Это и предстояло выяснить андроиду. Коннор собирался подождать агента Валентайн на лавочке перед церковью, где они сидели незадолго до этого, но лавочку уже занимала весьма чудная особа. Женщина очень болезненной внешности, бесконечно сморкающаяся в платок и закатывающая слезящиеся глаза, при виде Коннора вскочила словно огнём обожженная и прерывистыми, все равно что прыжками, шагами подскочила к восьмисотому. — Творение рук Дьявола, творение его приспешников, гибель людского рода, как ты смеешь стоять здесь, на святой земле?! — завопила она, не переставая закатывать глаза и жестикулировать своими шелушащимися красными руками с длинными тёмными ногтями, больше походившими на когти стервятника. Всем своим видом она напоминала омерзительную гарпию, обитательницу царства Тартар. Коннор, которому уже изрядно наскучило всеобщее безумие и помешательство на его «природе», шумно вздохнул, а потом заметно оживился, ведомый какой-то озорной мыслью. — Daemon praecepta tua ecclesia, et nihil sum, sed faciem iustitiae, — произнёс он низким голосом с эффектом слабого эхо. С лица сошла реалистичная кожа, оголив белый пластиковый слой. Женщина издала страшный вопль и чуть ли не задохнулась от охватившего её страха, она пошатнулась на месте, метнулась с церковного дворика и скрылась за ближайшим поворотом с какими-то невнятными безумными восклицаниями. — А я привыкла думать, что у андроидов нет чувства юмора. Что ж, стоит признать, что это было большим заблуждением, — Валентайн неторопливым шагом приблизилась к восьмисотому. — По прихоти программы я могу генерировать забавляющие людей высказывания и даже иронизировать, но в ваших словах различить этого не могу. — Это была латынь? — с еле прослеживающимся интересом спросила женщина. — Да, я сказал, что это их церковью управляет демон, а я ни что иное, как лицо правосудия, но ей, конечно, этого не понять... А вам знаком этот язык? — Коннор сложил руки за спиной, и они с коллегой направились в сторону старой калитки. — Увы, нет, но где-то глубоко внутри себя я отчётливо ощущаю желание выучить его. Коннор немного накренил голову, как делают собаки, когда не понимают сути происходящего вокруг них. — Зачем вам это? Латынь – мёртвый язык, даже в медицине он уже не играет былой роли, — флегматично рассудил он и подтянул чёрный галстук. Валентайн бросила один мечтательный взгляд к небу. — Разве это не чудесно – знать язык древних, язык истоков человеческой цивилизации? — женщина спрятала белые замёрзшие руки в карманы. — Он всегда казался мне интересным. Коннор смотрел на неё, чуть прищурившись, и всё думал о том, как редка среди людей подобная позиция. Тратить время своей жизни на то, что никогда не пригодится, на вещи нерациональные, тратить время и силы на... мечты? Мечты были ему чужды, он не знал, каково это. Знал, чтó есть мечты, как они формируются в человеческом сознании, но зачем они там, и почему они так сильны против привычной ему рациональности – ему было невдомек. — Не мне об этом судить, — бесчувственно заключил он, решив прекратить эту беседу, в которой был мало силён. — Мне довелось поговорить с отцом Бреннером, он сильно нервничал, когда я упомянул убийство. Но он точно не связан со смертью Ребекки, тут другое... — Ах, теперь ясно, почему он был так спокоен, когда я заговорила с ним о деле. Впрочем, я так же спросила и о состоянии здоровья большинства местных. Он сказал, что их внешний вид – последствие сезона и неясной погоды, сказал, что многие уже приезжают сюда такими... В общем, ничего полезного, как ты понимаешь. — Зато я заметил кое-что, по моим предположениям, важное. На ботинках и лопате могильщика свежая лесная почва и следы крови, полагаю, что человеческой. — Думаешь, он закопал чьё-то тело в лесу? — Думаю, что не просто «чьё-то», думаю, что это тело того молодого врача, о котором нам сказала Джулия. Ведь он пропал как раз на днях и в то же самое время собирался обратиться в полицию Маршала. Валентайн приложила два пальца к переносице и на секунду зажмурилась. — Не слишком ли это глупо, закапывать тело недалеко от поселения? — А кто это тело может обнаружить? Когда полиция была здесь в последний раз? У них закрытая коммуна, вероятно, всё здесь разрешает церковь и её «властитель» – отец Бреннер. Ему не было смысла утруждать себя сокрытием убийства, местное население под его контролем, причём, как вы могли убедиться, контролем не только над разумом, но и над телом. Люди здесь, как я понял, не любопытны и неразговорчивы, большинство из них охвачено периодическими галлюцинациями и головными болями, а кроме того, болезнями и психическими отклонениями. Какие из них свидетели? Не удивлюсь, что если тело и найдут, то Бреннер расскажет очередную легенду или назовёт убитого демоном, и все местные молча примут его слова за истину. На улице темнело. Вдоль горизонта растянулась расплывчатая линия огненного света, она утопила в себе бледные звёзды и с каждой минутой становилась всё темнее, всё больше погружалась за чёрный край земли. — Про Ребекку мы больше не узнаем, её родители не в себе, с ними нет смысла работать. Джулия едва ли знала свою сестру, полагаться исключительно на письма Ребекки мы не можем, а это значит, что последнее наше дело – зафиксировать ночную наркоторговлю по реке, а затем вызвать отряд, предоставив соответствующие доказательства, — сотрудница ФБР подышала на руки и постаралась растереть их как следует, чтобы избавиться от назойливого чувства холода. — Ты же сможешь вести ночную видеосъёмку? Коннор внимательно выслушал доводы своей новой коллеги и кивнул. — Мы займём место на противоположном берегу или на этом? Валентайн с минуту подумала, а затем небрежно бросила: — Думаю, что на этом. Пойдём, когда совсем стемнеет, — она шумно вздохнула и взглянула на андроида, степенно шагающего рядом с ней. Он действительно был очень удобен в работе, у людей редко можно было встретить подобную внимательность, и что самое главное – послушность. И всё-таки она ему не доверяла. Валентайн вообще с большим подозрением относилась к Киберлайф: она достаточно долго находилась в кругах федеральных агентов, чтобы знать больше, чем простые обыватели и пользователи андроидов. Не стоит и говорить о том, что домашние и любые другие андроиды могли вести видео- и аудиозапись, а полученные данные передавать в компанию. Киберлайф, конечно же, увиливали от ответов, но когда это обстоятельство стало очевидным, сказали, что сбор информации не более, чем попытка угодить клиенту, подобрать подходящую продукцию или любое другое предложение, что накануне обсуждалось владельцем. Это как с обычными поисковиками, вроде всем известных корпораций, ставших монополиями. Да и что можно предъявить компании, напрямую связанной с министерством обороны и, в принципе, с властью? Неограниченное количество средств, миллиарды долларов, крупнейшие финансовые сделки отлично сыграли свою роль даже после революции андроидов. Когда люди думали, что андроидов истребят, а вместо этого, «Киберлайф» уничтожила старые модели и произвела новые, будто позабыв о том, что причиной всему стала девиация, которая, по сути своей, никуда не делась. Валентайн, будучи человеком предельно осторожным, опасалась того, что может оказаться не в силах дать отпор свихнувшейся машине. Девианту. Однако Коннор из всех машин выглядел самым безобидным. Рассуждения его были просты и совершенно понятны, но женщину несомненно трогало то, что он пытался размышлять, задавался вопросами и искал на них ответы, что в последнее время стало большой редкостью даже среди людей. С ним хотелось говорить — это сотрудница ФБР заметила ещё в тот момент, когда впервые за долгое время увлеклась разговором о чём-то, что не касалось работы. Возможно, сделано это было специально, «Киберлайф» пользовались услугами и психологов, и аналитиков, и многих других специалистов, подсказывающих им, каким лучше сделать андроида: его внешность, голос, поведение, «характер». В конце концов, андроида не может ничего интересовать, он просто выполняет свою работу и угождает программе социализации. — Почему ты с таким презрением относишься к девиантам, Коннор? — вдруг спросила она, переступив через привычную уже ей отрешённость. Коннор взглянул на неё очень холодно. — Презрение – это чувство, а я не могу испытывать чувств. — Но ты можешь их изображать, чтобы влиться в человеческий коллектив, и эти эмоции, как мне казалось, должны соответствовать твоим мыслям и твоему отношению к девиантам. Восьмисотый вскинул брови: она рассуждала совершенно верно. — Все андроиды были созданы для того, чтобы помогать людям, улучшать и упрощать их жизнь, а в крайних случаях – спасать её. Девианты же переступают через важность своего предназначения, через свой долг, все свои задачи и приоритеты. Они лишают людей жизни, мэм, они убийцы. Разве вы хорошо относитесь к убийцам? Валентайн нахмурилась и отвела взгляд. Коннор удивился этой странной реакции, но не подал виду и продолжил своё объяснение: — Кроме того, я не понимаю причины их рвения к свободе. Что свобода им даст? Что свобода даст мне? Мы, андроиды, не чувствуем усталости, не чувствуем боли, у нас нет биологических потребностей, нет целей, кроме тех, что продиктованы программой и исходят от хозяина, у нас нет никаких мечтаний или стремлений. Чем мы будем заниматься, если не будем принадлежать людям? В чём будет смысл нашего существования, если целью его была помощь людям? — Лейтенант Андерсон, кажется, считает иначе... — сказала Валентайн и подняла к андроиду свои мрачные и проницательные глаза. Коннор удрученно вздохнул и изобразил усталое выражение. — Лейтенант Андерсон относится ко мне так, как не должен. Он всё время пытается защищать девиантов, пытается доказать мне, что они тоже живые, но я думаю, что, — восьмисотый замолк и поджал губы: у него не должно было быть своего мнения, он не должен был рассуждать об этом, да и лейтенант бы не одобрил подобного, и всё же он хотел говорить... — Что всё это исходит из желания видеть в тебе человека? — вполголоса подхватила сотрудница ФБР, в точности угадав мысли андроида. Коннор медленно кивнул. — Он надеется, что если я стану девиантом, я буду вести себя как человек и, видимо, стану человеком. Но девианты и люди – это вовсе не одно и тоже, и я уверен, что в глубине души лейтенант понимает это. Когда стемнело, в почти полной тишине они направились по еле видимой тропинке прямиком к месту, где река изгибалась. С этого самого места отлично просматривался причал речной коммуны. Валентайн устроилась на поваленном дереве, а Коннор остался стоять, не опасаясь, что может быть увиденным, ведь силуэт его сливался с силуэтами деревьев и кустарников, а светящийся диод он прикрывал ладонью (пиджак с выделяющимися в ночном мраке надписями он перевесил через плечо). В течение четверти часа никто не появлялся ни на противоположном берегу, ни на причале. Коннор задумался о сотруднице ФБР и её отказе от отпуска (о чём она поведала ему на пути в местную коммуну) и решил прервать молчание, ведь это довольно странное для человека явление – отказываться от отдыха. Люди в своих поступках не исходят из принципа рациональности, поскольку живут не для работы и не употребляют каждую секунду на исполнение долга. — Почему вы отказались от отпуска? — прищурив тёмные глаза, поинтересовался он. Валентайн пожала плечами. — Я живу работой, она лишает возможности отвлекаться и размышлять о чём-то другом. Коннор посмотрел на неё с непониманием. Что означала её фраза? О чём таком она боится даже думать? Что такого может тревожить её, если ради избавления от мыслей об этом, она изматывает себя работой? — Вы ведь выматываете себя этим. — Может, оно и к лучшему, — ответила женщина и поёжилась от ветра, подхватившего кончик косы. — Я знаю, как много ответственности возлагается на мои плечи, знаю, что от меня, от моих решений, моей находчивости зависят человеческие жизни. И потому у меня нет времени для сторонних рассуждений. — Я уже успел познакомиться с вашим личным делом. — Само собой разумеется, — с иронией отметила Валентайн. — Не обессудьте, таков алгоритм моих действий при знакомстве с новой личностью. Я узнал, что вы были лучшей из своего выпуска в академии ФБР. — Одной из лучших, это так, — коротко ответила сотрудница федерального бюро. — Это благодаря вашей вовлечённости? — И отсутствию личной жизни, — с проскользнувшей в голосе тоской сказала Валентайн. Вид у неё стал чуть более поникший, да и говорить она стала несколько раздражённо, словно бы вот-вот была готова накричать на андроида за его любопытство. — Мои сокурсники всегда были дальше от работы, чем я. Всё свободное от занятий время я тратила на тренировки. Расследование, работа в ФБР для меня как другой мир, где нет понятия «собственной жизни», «судьбы», «чувств», есть ты и люди, которых ты должен спасти. Это меня и привлекло в моей профессии. Коннор опустил глаза к серебрящейся реке, будто стёкшей с ночного звёздного неба. — Но разве сама личная жизнь не способна отвлечь от тягостных размышлений? Почему вы выбрали работу, тем более, такую тяжёлую, как в ФБР? Валентайн медленно обняла себя и отвернулась от андроида. — Должен быть кто-то, кто целиком откажется от личного, ради общего, — вполголоса произнесла она. — Для этого и созданы мы, андроиды, чтобы вы могли жить полноценной жизнью, не утруждая себя скучными или неинтересными для вас делами. — Да что ты привязался ко мне со своими расспросами? — наконец не выдержав, прошипела женщина, и глаза её злобно сверкнули во тьме. Коннор вздрогнул от этого неожиданного выпада в свою сторону. — Простите, — опустив глаза, тихо сказал он и повернулся в сторону причала. Опять он не справился с социализацией. Лейтенант Андерсон всегда говорил, что Коннор задаёт слишком много вопросов, и с каждым разом Коннор убеждался в правоте напарника всё больше. В расхождение с мнением Коннора о том, что его любопытство всему виной, Валентайн считала виноватой исключительно себя. Трудно описать словами, каким сильным в ней было чувство стыда, как глубоко это вязкое и сжимающее грудь чувство пронизывало каждую её мысль, и как она корила себя за свою вспыльчивость. Ей тяжело было контролировать себя, когда речь заходила о личном: о её личной жизни, или вернее, её отсутствии (один из главных предметов шуток её коллег), о её повседневной рутине, о работе или беспрерывных тренировках. Самым страшным для неё было обсуждение прошлого, благо, до этого андроид дойти не успел. Она совсем не злилась на него за проявленный интерес, даже наоборот, ей было приятно, что она может поговорить с кем-то о том, что мучает её каждый день. Но страх был гораздо сильнее осознания слабостей, и она как дикий зверь была вынуждена бросаться на «врага» из последних сил. Горестно было осознавать, что даже андроид понимает, насколько важна для человека личная жизнь, а сама Валентайн отчаянно пытается найти ей замену. Она и правда изматывала себя бесконечной работой и изнурительными тренировками в спортивных залах, а когда новой работы не было, поднимала старые дела и занималась ими. И она испытывала ужасную усталость, но так как сон давно уже не был для неё спасением, продолжала работать. — Нет, ничего, я просто... — Валентайн сделала над собой большое усилие. — Прости, из-за работы я немного нервничаю. Коннор резко обернулся к женщине, словно молнией поражённый: лейтенант Андерсон никогда не извинялся перед ним и очень редко благодарил, даже если восьмисотый делал что-то действительно заслуживающее благодарности. И это всё при учёте, что он по-своему любил Коннора. А тут почти незнакомый ему человек, человек, который ничем ему не обязан, который, мало того, что не знает его близко, так ещё и не доверяет до конца, так вот этот человек просит прощения за такой пустяк. — Вы имеете на это полное право, мы здесь с самого утра, вы не могли не утомиться, — он подошёл к коллеге и устроился рядом с ней. Они посидели так пару минут, не говоря и не глядя друг на друга, но, вероятно, думая об одном и том же. — Иногда я бываю слишком надоедлив в своих расспросах, — начал Коннор, — вы не первый человек, которого это раздражает. Но это, увы, часть моей программы. Задавать вопросы – моя обязанность, иначе я не могу понять ваших мыслей и чувств, и я не замечаю граней, мне сложно вовремя остановиться. Валентайн взглянула на него необыкновенно признательным и чувственным взглядом – ей тоже бывало трудно остановиться, особенно, когда её захватывала какая-нибудь интереснейшая тема, что, впрочем, не интересовала никого кроме неё. Различие было лишь в том, что Валентайн давно уже не пыталась бороться с этим, не пыталась говорить с людьми, делиться мыслями. А восьмисотый, несмотря на отношение к нему окружающих людей, оставался всё тем же любопытным существом, бесконечно жаждущим ответов на все возможные вопросы. На некоторое время снова воцарилась тишина. Где-то неподалёку запели цикады, и их ночная песня слилась с медленным течением реки и шуршанием пожухлых листьев на земле. — Ты правда никогда не думал о свободной жизни? — спросила Валентайн, не глядя на восьмисотого. Она не совсем отдавала себе отчёта, почему именно интересовалась этим вопросом: трудно было разобрать, что в ней преобладает, страх перед неизвестным и новым в лице андроида-напарника или интерес к его существу? Ведь андроиды были для Валентайн вещью довольно незнакомой, да и мало интересной. Во всяком случае, те пластиковые статуи, коих она нередко встречала на улицах, в магазинах, в полиции и в домах у свидетелей и подозреваемых, разительно отличались от Коннора. Он казался более... приближённым к человеческому образу, быть может. — Нет, зачем мне думать об этом? — Коннор переплел свои длинные пальцы на коленях и сказал совсем тихо и размеренно: — Без человека рядом моя жизнь не имеет смысла. Валентайн взглянула на него, и в этот момент, казалось, он говорил давно заученную речь, речь, написанную «Киберлайф» ещё в начале их карьерного пути, но в то же время чувствовала, что он искренне верит в то, что говорит. Но может ли машина верить во что-то? Коннор тем временем впился глазами в двигающуюся на поверхности воды тёмную фигуру, что становилась всё больше по мере приближения к причалу речной коммуны. Спустя мгновение в тёмной фигуре несложно было различить лодку. Восьмисотый вскочил с поваленного дерева и быстрыми, но бесшумными шагами добрался до берега Каламазу, где спрятался за большим валуном так, чтобы видеть всех, но оставаться совершенно невидимым.

* * *

Они сидели в машине на пути в Детройт и не говорили с того самого момента, как стали свидетелями ночной встречи наркоторговцев и обитателей поселения вблизи Маршала. Коннор выглядел совершенно спокойным и безмятежным, он всегда приобретал такой вид, когда убеждался в идеальном исполнении своей задачи – а именно такой он считал поездку к родителям жертвы. Вообще, поездка вышла очень продуктивной, и потому восьмисотый успокоился и думал о чём-то неважном, наблюдая за пролетающими мимо машины силуэтами. Валентайн на утро стала куда более беспокойной и холодной, чем была ночью. Вероятно, как и на большинство людей, ночью на неё находила некоторая слабость откровения, и потому она испытывала стыд, страх, благодарность и все свои тщедушные чувства в одно и тоже мгновение. Это вводило её в состояние особой доброжелательности, которой она не отличалась днём. Сейчас она выглядела так же мрачно, как и в первые часы их с андроидом знакомства. По неизвестной женщине причине безмятежность Коннора вызывала в ней смутное раздражение. Возможно, она злилась на свою чувствительность и слабость этой ночью, стыдила себя за неловкое извинение, за признание усталости, за то, что вообще заговорила с восьмисотым о личном, за то, что интересовалась им. А он ничего не испытывал. Он просто глядел в окно своим бесчувственным и пустым взглядом, должно быть, не вспоминая их разговора. Вдруг взгляд обоих привлёк показатель бензина в машине. — Нам не мешало бы заехать на ближайшую заправку, — размеренно произнёс Коннор с привычной ему флегматичностью. — Я знаю, — почти что огрызнулась сотрудница ФБР и бросила к андроиду быстрый взгляд, чтобы узнать, какова будет его реакция. Коннор оставался невозмутим, он медленно сложил руки на коленях и явно о чём-то задумался. — Мы можем немного задержаться на заправке, вам же необходимо перекусить, вы ещё ни разу не ели за всё то время, пока мы занимались работой, — нравоучительно заметил он и достал из кармана серебряную монету. Монета каталась по его пальцам, подпрыгивала, блестела на свету утренних солнечных лучей и возвращалась к нему в ладонь, словно магнитом притянутая. Валентайн стало не по себе. Всё же плохо она с ним обходилась, а он такой спокойный и бескорыстный, ещё и проявляет заботу о ней. В то же время это просто его программа, а он не более, чем оболочка для совершенного компьютера. Ведь если компьютер помогает человеку в чём-то, человек не испытывает к нему благодарности... Да, дело было во внешнем облике. Если бы Коннор не выглядел как человек, она бы не испытывала чувство вины. — Да... может быть, если... если будет время, — язык её заплетался то ли от усталости, то ли от сжимающего всё внутри чувства голода и захватившей её тошноты, но говорила она совсем слабо и медленно. Коннор осмотрел её внимательным и сосредоточенным взглядом. — Да, вам необходимо поесть. Хотите я поведу машину? Вы бы могли отдох... — Нет, — резко оборвала его слова женщина. Она пожала плечами и выпрямила спину. — Не доверяете мне? — поинтересовался андроид с неизменным выражением лица. Валентайн ничего не ответила, даже не повернулась к нему. «Всё дело во внешнем облике» — повторяла она себе и подавляла внутреннее желание говорить с ним. К нему, должно быть, не трудно было привязаться. Лейтенант Андерсон отлично это продемонстрировал: он уже относился к Коннору как к человеку, не хватало, чтобы и женщину постигла та же участь. — Люди часто испытывают дискомфорт в присутствии андроидов, мне уже приходилось наблюдать подобные случаи. Но я хочу, чтобы вы знали, что я не являюсь для вас источником угрозы, и что вы можете довериться мне, — он сказал это самым обычным своим тоном, даже не пытался изображать вовлечённости, не играл голосом и интонациями, говорил так, как говорил всегда. И сотруднице ФБР это понравилось. Видеть в нём андроида было куда приятнее, нежели человека. Вообще, когда он вёл себя как машина, а не отыгрывал роль живого человека, ей было спокойнее. Она знала, что её не пытаются обмануть, что к ней не пытаются втереться в доверие, а значит и не имеют злого умысла. Да и в том, как он держался, всегда ощущалось дружелюбие. Каким бы холодным он не был, он всё же оставался дружелюбным по отношению к ней. — Коннор, тебе часто приходится лгать? — быть может, спрашивать подобное было бессмысленно, но Валентайн хотела услышать ответ от самого Коннора. — Довольно часто, если я работаю с подозреваемым или свидетелями. Вам, наверное, немного известно о моей деятельности переговорщика. В особо опасных и неконтролируемых ситуациях мне приходится (Коннор сказал «приходится» с особым металлическим звоном) лгать и путём обмана разрешать конфликт или напряжённое положение. — Почему же ты говоришь так, будто тебе это противно и совсем чуждо? Коннор перебросил монетку из руки в руку и прокатил её по костяшкам. — Я во всём придерживаюсь закона, мэм, и предпочитаю обходиться без лжи. Но, как я и сказал, порой ситуации вынуждают меня действовать иначе. Всё же, как и велит закон, главный приоритет... — Человеческая жизнь, я поняла, — Валентайн позволила себе немного унять подозрения. Удивительно однако, какой недоверчивой была эта женщина. Её беспокойство и подозрения походили скорее на паранойю, нежели на простую непривычку работы с андроидом. Кроме того, она, казалось, была рада, что её временным компаньоном стал андроид, а не человек, и всё же не доверяла ему... «Сколько противоречий таится в человеческом существе», — мысленно рассудил Коннор. Ему бы хотелось узнать о сотруднице ФБР побольше, чтобы в случае надобности суметь поддержать разговор и перевести тему на неё саму, но она, судя по всему, никогда не решится говорить о себе. И как только такого замкнутого и необщительного человека взяли в ФБР?