Месть и Закон

Ближе к середине дня на улице пошёл дождь. Сначала слабо, а затем большим потоком вода хлынула из стальных туч, образовавших на небе огромный чёрный купол за какую-нибудь четверть часа. Дороги превратились в реки, машины – в лодки, а Коннор, будучи лишённым спасительной лодки, шёл по тротуару, черпая воду ботинками и как будто бы никуда и не спеша. Он дошёл до департамента уже полностью вымокшим, но до этого ему не было дела, холод — это привычное и даже благоприятное состояние для его системы. И чем прохладнее на улице, тем меньше энергии ему придётся затрачивать на охлаждение беспрерывно работающих биокомпонентов. Лейтенант Андерсон может сколько угодно обижаться на него и демонстративно бросать везде, где вздумается, да только Коннору это всё равно. Не в первый раз он возвращался в департамент пешком, когда напарник намеренно оставлял его одного и уезжал. Всё это погрешности его вспыльчивого характера, Коннор не мог держать обиды, а даже если бы и был на это способен – не держал бы. Он почти что вынырнул из залитой водой дороги и укрылся за дверьми полицейского департамента. Здесь было сухо и тепло. Он обменялся парой слов с ST200 на ресепшн и под внимательными и усмехающимися взглядами женщин, что вместе с ST200 стояли за стойкой на дневной смене, прошёл в центральный зал. Агент Валентайн и детектив Рид приехали где-то за час до Коннора, потому Гэвин прохлаждался в кафетерии, болтая с Тиной Чен, а Валентайн сидела за рабочим столом и равнодушно глядела в монитор терминала, порой переводя взгляд на большой голографический экран с картой и прогрессом нескольких активных дел. Заметив Коннора, сотрудница ФБР сразу приподнялась с места и пошла к нему на встречу – её очень интересовала модель девианта, которому принадлежал дневник, ведь это именно он мог быть убийцей. Но все вопросы на время забылись, потому что её очень удивил внешний вид андроида. — И снова здравствуйте, агент, — ровным голосом поздоровался Коннор. — Ты весь вымок, — женщина проследила, как крупные капли воды спадают с тёмных-тёмных волос на лицо андроида и прокатываются по синтетической коже. И так необычно было видеть, что кожа его начинает светиться от каждой новой капли. Валентайн на какое-то мгновение даже забыла, о чём думала минутой ранее, но потом пришла в себя. — Почему ты не вместе с лейтенантом? Коннор улыбнулся и взглянул на насупившегося и сидевшего за своим столом лейтенанта. — Как и стоило ожидать, мы немного повздорили, лейтенант уехал, а я возвращался пешком. — И что стало темой спора? — вдруг спросила Валентайн, она как будто бы была рада видеть андроида и даже прониклась некоторым интересом к тому, что он должен был рассказать. — Это вечная тема моей бесчувственности. К сожалению, для лейтенанта Андерсона проявление эмоций играет довольно важную роль, он сам человек, привыкший общаться эмоционально. Поэтому на фоне «чувствительных» девиантов я несколько проигрываю. Впервые лицо новой коллеги изменилось в сочувствии. — А я считаю, что главное – это сознание и поступки. Главное, как ты поступаешь и почему, а не что ты при этом испытываешь. В общем, тот факт, что ты ведёшь борьбу с девиантами сознательно – уже хороший признак. Чувства они... порой делают за человека половину работы. Мы щедры, пока полны счастья, мы добры к людям, пока испытываем радость, мы помогаем, если сами не нуждаемся в помощи... А ты, кажется, делаешь то же, но по своим убеждениям. Это куда лучше, чем неконтролируемые чувства, — сотрудница ФБР передернула плечами и смутилась, — но это, конечно, только мои мысли. Коннор молча смотрел на неё – ему ещё никогда не доводилось слышать от людей подобное. Неужели его бесчувственность оценили? Неужели о нём сказали, как об андроиде, а не как о «недочеловеке»? Неужели кто-то оценил его сознательность? — Тебе не... — Валентайн смотрела на промокшую насквозь одежду восьмисотого. — Сказать «холодно» это, конечно, глупо. Я просто не знаю, какое слово к тебе применимо... — она опустила взгляд и снова забавно засмущалась. Она, обычно равнодушная ко всему и отрешённая от своих коллег (с кем бы она не работала), проявляла самое простое человеческое чувство – эмпатию. — Это очень, — Коннор улыбнулся: для него всё это было так просто, да и не важно; но он не мог смутить женщину ещё больше, — мило с вашей стороны, вот так проявлять заботу о неживом существе. Впрочем, я не испытываю дискомфорта, на улице самая что ни на есть приемлемая температура для моего тела, но вода лишняя, вы правы, — за какую-то долю секунд промокшая одежда высохла, а волосы восьмисотого распушились и встали дыбом. Валентайн сначала внимательно наблюдала за этим, а потом закрыла лицо, и андроид различил её тихий, силой сдерживаемый смех. — А... они опять вздыбились? — он провёл рукой по электризующимся сухим волосам и дал им ответные импульсы – они приняли свою обычную форму. — Довольно увлекательное зрелище, — всё ещё закрывая кончиками пальцев свою улыбку, сказала Валентайн. Вроде бы не произошло ничего особенного, но ей стало необъяснимо спокойно на душе. На мгновение этого разговора она словно выпала из временного пространства и попала в место, свободное от всяких предрассудков, страхов и обязанностей. Но это было мимолётное ощущение. И вот в усталом мозгу вновь всплывают воспоминания, навязчивые мысли вгоняют душу в отчаяние, снова страх, злость... А избавление – работа. Работа, работа, работа... Валентайн быстро избавилась от своей улыбки, она откинула длинную небрежную косу назад, с плеча, и откашлялась, состроив серьёзное выражение лица. Вкратце она пересказала Коннору поездку в «Киберлайф» и не забыла упомянуть дневник неизвестного девианта. Тогда-то Коннора и осенило. — Конечно! Как я мог сразу не связать все нити! Кормушка для птиц на балкончике убитой, девиант, лабиринты, упоминание некоего Руперта в письмах Ребекки... Если бы «Киберлайф» не чистили память... — отчаянно восклицал Коннор, маленький полупрозрачный диод мерцал красным. — Он взял себе имя Руперт Трэвис, модель WB200 #847 004 961, 2036 года выпуска... — быстро проговорил андроид, совершенно ошеломив сотрудницу ФБР, он метнулся к своему рабочему столу; глаза уткнулись в монитор, тысяча строчек сменяет тысячу других, и таких он прочёл целое бесконечное множество, а потом медленно отстранил взгляд от экрана. — Не был найден ни мной, ни патрульными... Валентайн из всего этого сумбурного бреда смогла вычленить главное – номер модели и имя девианта. Дальше, как она считала, дело стояло за малым. — Объявляй его в розыск, дай ориентировку, и истуканы пусть тоже ищут, — со звоном отчеканивала она каждое слово, стоя рядом с восьмисотым. Хэнк, сидящий напротив Коннора, скрестил руки на груди и «нахохлился», как голубь в холодную снежную пору. Он, казалось, даже пробубнил что-то себе под нос, но никто не обратил внимания на его слова, и от этого он только больше злился. — А я говорил, что лабиринты знакомые, — вдруг выдал он низким голосом. — Вот нужно было меня слушать, а не... — Ну вы ведь не знали, с чем эти лабиринты связаны, и вот модели девианта назвать не могли, а теперь... — совершенно спокойно начала было сотрудница ФБР, но вдруг подскочила от внезапного громкого удара по столу – лейтенант стукнул кулаком. — Да что вы лезете под руку со своими догадками! — внезапно вспылил он, поднялся со своего места и пригрозил женщине пальцем. — Догадки ценятся в цыганском шатре, а не у нас – в департаменте. И нечего меня поучать, вы в два раза младше, что, думаете я без вас не знаю, как работать? — Прекратите на неё кричать, лейтенант, она не виновата в нашем с вами разладе. Хотите сорваться на ком-то, срывайтесь на мне, — Коннор встал из-за стола и вновь вышел чуть вперёд, встав между лейтенантом Андерсоном и сотрудницей ФБР. Сама Валентайн инстинктивно сжалась и напрягла каждую мышцу своего тела – такова уж была её работа, она выработала привычку быстро реагировать и всегда быть готовой к защите. Но сейчас она была в безопасности, и вовсе не благодаря себе. Впервые за очень долгое время кто-то вступился за неё. Она смотрела на Коннора округлившимися глазами, полными какого-то детского восторга. — Ну чего вы разорались, как дети малые... — лениво протянул детектив Рид, закинувший ноги на свой рабочий стол и держащий в руке чашку с кофе. — Пока девианта не найдём – смысла тут торчать нет, всё, что мы могли узнать – мы узнали, а теперь можно и отдохнуть, — он отставил чашку в сторону, медленно зевнул и потянулся, словно был не в департаменте полиции Детройта, а у себя дома. — Короче, запара остаётся только с камерами видеонаблюдения, потому что каким таким образом этот упырь мог проскочить мимо них – непонятно.       Можно было бы предположить, что он проник в квартиру через пожарную лестницу, но ведь мы знаем о том, что к Гонзалес приходил некто поздно ночью, и что она впустила его... А сразу после этого послышался странный шум.       Но мы также имеем показания курящего мужика из соседнего дома, который видел убегающего парня в переулке между апартаментами Васкеса и своим домом. Было это около 4 часов утра, приблизительное время смерти Ребекки Гонзалес, — Рид прокрутился на кресле вокруг себя, топнул ногами, поднялся, стянул свою куртку со спинки кресла и направился к выходу из департамента, где его ждал девятисотый. — Вот и думайте, товарищи, думайте над этим, а не над тем, у кого кишка толще, — сказал он напоследок и скрылся в коридоре. Лейтенант Андерсон встретился взглядом со взглядом Коннора – это открытый, уверенный в себе и притом неимоверно добрый взгляд тёплых карих глаз, и осознал, какую большую ошибку он совершает, ссорясь с ним. Восьмисотый, конечно, был невыносим в своих рассуждениях о девиантах и чувствах, но ведь он был и по-своему дорог Хэнку. Он, несмотря на всю вспыльчивость и неуравновешенность напарника всегда оставался рядом, всегда приходил на помощь, всегда был готов подставить плечо, и он не заслужил подобного пренебрежительного отношения к себе, хотя и терпел это каждый раз. Да и изумлённый взгляд сотрудницы ФБР за плечом восьмисотого... Что же он творит? Хэнк отступил на шаг и неловко опустил взгляд. За этим тяжёлый вздох. И совсем смято: — Да, я зря вспылил... Мисс Валентайн, вы не обессудьте... Тут такое дело вот... повздорили немного, ну бывает, что сказать... — необычно было наблюдать, как этот высокий большой человек с грозным взглядом и голосом пытается извиниться. — Ничего, это работа, я понимаю, — равнодушно ответила Валентайн: её мало сейчас интересовал лейтенант Андерсон и их скромный конфликт, куда больше её интересовала работа.

* * *

Было семь часов вечера, когда лейтенант Андерсон собрался ехать домой. Обычно он уезжал вместе с Коннором, с восьми до полвосьмого Коннор составлял компанию для ужина, а потом до десяти они играли в шахматы, обсуждая последнее расследование, вновь и вновь возвращаясь к уликам, строя догадки, перечисляя потенциальных виновных. Подобный распорядок стал настолько привычен обоим, что никто из них, даже в случае ссоры, не допускал возможности изменить этому распорядку. Вот и сейчас, когда рабочий день закончился, а достойных департамента дел не было, как и сказал Рид, напарники собрались уезжать. Лейтенант Андерсон потушил монитор, попрощался с капитаном Фаулером, который тоже собирался домой, и вышел к ресепшн, дожидаясь Коннора. Восьмисотый сделал последние записи в своей записной книжке и убрал её во внутренний карман пиджака, как и лейтенант, выключил компьютер и задержал взгляд на сотруднице ФБР. Она будто и не собиралась уходить: нависла над столом, перебирала какие-то бумаги, то хмурилась, то удивлённо вскидывала брови и быстро что-то перечитывала, усаживалась в кресло, выпрямляла спину (словно это было обязанностью), и начинала что-то записывать – всё это повторялось вновь и вновь, она была поглощена работой. — Агент Валентайн, рабочий день окончен, — напомнил он ей, подойдя чуть ближе (быть может, в ФБР иной распорядок дня). — Да? — Валентайн взглянула на голографическое кольцо, на часах уже 19:06. — Да, правда, тогда до завтра, Коннор, — как-то скученно произнесла она, не поднимая глаз на андроида. Уходить она всё ещё не собиралась. — А вы здесь останетесь? Одна? Работа же вроде вся кончена... Валентайн нервно постучала ногой по полу. — Я здесь на всю ночь, может, какие-нибудь дела найдутся... Капитан Фаулер, может, что-то поручит, — быстро и небрежно произносила она, не отрываясь глазами от строчек отчётов из лаборатории. — Капитан Фаулер уже уходит, взгляните, — не отставал от неё Коннор; его крайне интересовало, почему сотрудница ФБР так погружена в работу и от чего она пытается себя отвлечь. Женщина гневно сверкнула глазами и повернулась к андроиду. — Что ты пристал ко мне опять? Закончился рабочий день – так езжай вместе с лейтенантом Андерсоном, — грубо отрезала она и отвернулась. Восьмисотый посмотрел на неё с непониманием – злится от усталости, а домой всё равно не идёт, работает. Зачем? Он ничего не ответил и вернулся к лейтенанту Андерсону. — Ну и где тебя носило? Я уж думал поседею тут, пока тебя буду ждать, — пожаловался Хэнк, скрестив руки на груди. — Да вы и так... — Коннор мягко улыбнулся, а потом в его глазах возникла какая-то вина. Хэнк только усмехнулся на замечание андроида о седине. — Лейтенант, — вполголоса обратился к нему Коннор и посмотрел как-то совсем по-доброму, открыто, — езжайте домой без меня, я задержусь здесь на некоторое время... Андерсон удивлённо вскинул брови. — Да на кой хр... — Агент Валентайн собирается провести за работой всю ночь, я думаю, что неправильно будет оставлять её одну, ведь это наше общее дело, — размеренно объяснил андроид. Хэнк поджал губы и тяжело вздохнул – можно было, конечно, возмущаться, кричать на Коннора, высказать всё, что он думал о сотруднице ФБР, напомнить, что они ни при каких обстоятельствах не нарушали вечерние обычаи, но всё это, как понял лейтенант, было совершенно бесполезно, потому что если этот андроид вбил себе что-то в голову, он уже ни за что не отступится. — Почему ты вечно возишься с теми, кто на обочине, но вовсе не просит помощи? — тихо спросил Андерсон, поглядев на восьмисотого с выражением, не поддающимся описанию. — Потому что я в силах помочь, — просто ответил Коннор и улыбнулся своей еле различимой улыбкой. Хэнк понимающе закивал головой – когда-то этот андроид помог ему, спас его от давящего желания покончить с собой, избавил от одиночества и тоски, заменил собой... семью? Стоило признать, что он был прав, был прав, как всегда. Лейтенант Андерсон махнул на него рукой и вышел на улицу. Уже через пару минут чувствительный слух андроида различил гудение старой машины напарника, за стеклянными дверьми департамента заиграли лучи яркого света фар, и оранжевые глаза автомобиля блеснули в темноте ночи. Коннор медленно направился обратно в центральный зал. Валентайн взглянула на него через плечо, но ничего не сказала. Восьмисотый занял свой стол и пробежался глазами по записям в своей книжонке. — И всё же детектив Рид прав, как убийце удалось обойти камеры в баре и на улице? — спустя время раздумий вслух начал он. — Мы ведь знаем, что у жертвы был ночной гость, который, очевидно, оказался в апартаментах, зайдя через бар, затем поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в дверь, но почему его нет на записях? И зачем, если он был так спокоен перед убийством и во время исполнения, он чуть ли не сломя голову выскочил из квартиры через окно и побежал по улице? Что его напугало? Понимаете, здесь несостыковки, как будто в ту ночь в квартире было... — Трое, — подхватила Валентайн, повернувшись к восьмисотому. — Я думала об этом. Что, если убийца встретил в квартире ещё одного человека? Но не сразу, а уже тогда, когда исполнил задуманное... Я полагала, что это Руперт убил свою пассию по причине своего сумасшествия или... причина не так важна. Но тогда кого он мог встретить в квартире, и как этот неизвестный попал туда среди ночи? Коннор задумался. — Подождите... я проверял записи с камер видеонаблюдения, качество очень плохое, но тем не менее, в течение всей ночи в апартаменты приходило трое – двух из них я сразу смог определить, поскольку видел их в апартаментах, это личности, никоим образом не связанные с убитой, да и лейтенант Андерсон беседовал с ними, а вот третьего определить было невозможно, потому что его лицо целиком закрывала кепка... Лейтенант опрашивал работников бара, те сказали, что видели парня в кепке не в первый раз, но ни имени, ни фамилии не знают, да и к тому же черты лица у него неприметные, они почти ничего не назвали, кроме тёмных глаз и этой кепки... Кепка! Неужели девианты не меняются с годами? — поражено воскликнул восьмисотый. — О чём ты? — сотрудница ФБР смотрела на него с недоверием. — Руперт, WB200, был в кепке в тот день, когда я его впервые встретил... Может, он и сейчас надевает кепку, чтобы быть менее заметным? — Почему же ты не идентифицировал его раньше? — Это невозможно, когда качество записи такое плохое. Кроме того, девиантов сложнее распознавать. — Ладно, даже если мы и допустим мысль, что это он на записи... А во сколько он вернулся? — В 3:55. — Примерно в то же время мужчина из соседнего дома видел бегущего в переулке человека... Значит, это не Руперт убийца, он только случайный свидетель... Видимо, он вернулся среди ночи к Ребекке, открыл дверь своим ключом, оказался внутри наедине с убийцей, когда девушка уже была мертва... А потом он бросился бежать, поэтому в гостиной такой бардак, а на стене в спальне осталась вмятина от дверного уголка – девиант ринулся в спальню и выскочил через окно, а потом как сумасшедший пустился наутёк. — В таком случае... кто убийца, и почему Ребекка впустила его среди ночи? — растерянно протянул Коннор. Валентайн хотела было что-то сказать, но вдруг вздрогнула от звука в маленькой ушной гарнитуре. — Мне звонят, — кратко пояснила она и коснулась наушника. Восьмисотый вернулся к записям с камер наблюдения из бара и стал ещё тщательнее всматриваться в образ неизвестного в кепке. Между тем он мог слышать разговор своей коллеги, потому что говорила она довольно чётко, хотя и пыталась быть тише. — Бартли, что случилось? — начала Валентайн. — В больнице? Как? — её глаза мгновенно округлились, лицо побелело, пальцы задрожали, нижняя губа еле заметно вздрагивала. — Господи, всё обошлось? А на операции это отразится? — она сидела вся, как на иголках. — Что значит «уже провели»? Но её планировали только в следующем месяце... — женщина закрыла собственный рот рукой и еле слышно промычала от охватившего её ужаса. — Сколько? Четыре уже завтра? — по всему телу прошла сильная дрожь, глаза наполнились слезами, но голос оставался удивительно спокойным. — Нет, всё хорошо... Нет, что ты, конечно есть. (Пауза). Ладно, ты прав, нет на руках, но я найду... Нет, не проблема... Да это же не так много... Всё хорошо, Бартли, не беспокойся, я справлюсь, — Валентайн глубоко дышала, чтобы не дать волю рыданиям. — Всё отлично, я прекрасно себя чувствую, да. Я скоро пришлю деньги, присмотри за ней, — белая женская рука через силу коснулась ушной гарнитуры, звонок был завершён, Валентайн поднялась с места и, не глядя на Коннора, направилась в сторону уборной. Коннор проследил за ней внимательным удивлённым взглядом. Он прокрутился на кресле и некоторое время просто сидел, устремив взор к коридору, где скрылась женщина. Послышалось тихое усталое мычание – его слух был чрезвычайно чувствителен, он слышал всхлипывания даже из-за двери уборной. Восьмисотый поднялся с места и неслышно прошёл в коридор вслед за ней. Сотрудница ФБР стояла перед зеркалом, облокотившись руками о края раковины и поникнув головой, её спина редко вздрагивала, а дыхание становилось шумнее. Здесь было совсем темно (в ночное время на дежурство выходили андроиды, а им свет не требовался, поэтому департамент погружался в почти полную темноту, за исключением работы настольных ламп на рабочих столах и небольших светодиодных лент, тянущихся вдоль плинтусов). Андроид медленно приблизился. — Что с вами, мэм? — он посчитал, что обращение «агент» в сложившейся ситуации не очень уместно, нужно было расположить женщину к откровенной беседе. Женщина подняла на него уставшие печальные глаза. — С вашим самочувствием что-то не так? Коннор хотел коснуться её руки, чтобы точно знать, что она испытывает, и чтобы установить более близкий контакт, подобие доверительных отношений, как часто делал на допросах, но Валентайн предупредила это и замотала головой. — Перестань, я прекрасно знаю, как это работает, — тихо бросила она, отшатнувшись. Восьмисотый посмотрел на неё с упрёком. На женском лице возникла больная улыбка, она коснулась лба дрожащей холодной рукой и нервно усмехнулась. — Мне необходимо найти 4 тысячи долларов до завтра, — сказала она, — а я за месяц получаю 3700. Восьмисотый явно удивился такой причине. Однако долго он не размышлял. — И вам неоткуда взять эти 4 тысячи? — У меня на счёту осталось 400 долларов, — коротко ответила Валентайн и подняла к андроиду глаза, полные отчаяния. Коннор молча смотрел на неё какое-то время, тень размышлений пробежала по его лицу, в какой-то момент он нахмурился, а потом быстро заморгал, диод на виске сменился на красный. Вдруг голографическое кольцо на запястье сотрудницы ФБР активировалось, на руке возникла небольшая голограмма. Валентайн изумлённо взглянула на появившейся банковский счёт – пополнен ровно на 4 тысячи долларов. Она резко подняла глаза на Коннора. — Не беспокойтесь, это из личных сбережений, это хорошо, что я могу помочь вам, — коротко заметил он. — Боже, Коннор, это не... это не твои проблемы, ты не должен... Я сейчас переведу их обратно, — Валентайн потянулась к голограмме счёта, но андроид перехватил её руку. — Если вам так необходимо вернуть мне эти деньги, верните их позже, когда будете способны это сделать. А пока воспользуйтесь ими по назначению, так будет рациональнее, — объяснил восьмисотый. Она не отрывала от него стеклянного взгляда двух светлых глаз, чьего цвета ему не суждено было увидеть, и эти глаза, некогда полные мрачности и недоверия, сейчас источали бесконечную благодарность. Вся она на секунду будто изменилась во внешнем облике, Коннор не понимал – кажется ему это или это действительно так, но даже её лицо стало другим, когда наполнилось искренней радостью: острые уголки губ чуть натянулись, как струнки, и на щеках появились маленькие, чуть заметные ямочки, тонкие тёмные брови больше не хмурились, а поднялись и немного изогнулись, делая всё её существо ещё более трепетным и мягким. Впервые за недолгое время знакомства она выглядела счастливой. — Езжайте домой, мисс Валентайн, езжайте домой и отдохните, пока не заработали нервный срыв, — не терпя возражений, посоветовал ей Коннор. — Но зачем ты это делаешь? — робко возразила Валентайн, словно его поступок коснулся маленькой тщедушной душонки, что забилась в самый тёмный угол сознания и до сегодняшнего дня не решалась показываться, вечно охваченная страхом и подозрением. Словно этот поступок мог поколебать её понимание о чувствах и веру в человеческое безразличие. — Думаю, что это мой долг, — ответил Коннор, взглянув на женщину... или девушку? Сейчас она выглядела совсем иначе. Он даже подумал, что в глазных объективах произошёл какой-то сбой. Тем временем сотрудница ФБР вернулась к своему столу, собрала все свои вещи в рюкзак и, словно загипнотизированная звучным голосом восьмисотого, покинула департамент. Сам же андроид выключил монитор своего компьютера и вышел на улицу.

* * *

Коннор мирно брёл по улицам жилого квартала в тишине ночного города, в обыкновенной его тихой дремоте, что нарушалась редкими завываниями собак в частных дворах или рёвом ускользающих в центр машин. В расхождение с обычными своими размышлениями о положении какой-нибудь отдалённой от Земли звезды, которую он, благодаря совершенному зрению, находил на огромной карте чёрного небесного купола и, чтобы занять себя на какое-то время, сравнивал её скромные перемещения по годам, так вот в расхождение с этим, сейчас он думал о последнем своём разговоре с мисс Валентайн, как он назвал её накануне. Конечно, говоря о «личных сбережениях», он несколько соврал, ведь из личных сбережений он перевёл новой коллеге 3300 долларов, о остальные 700 позаимствовал из доли лейтенанта Андерсона (у них был общий счёт на всякий случай). Правильно ли было поступать так? Должно быть, лейтенант не оценит его внезапной «филантропии» и осудит за такой необдуманный поступок. Впрочем, сам Коннор не сомневался. Он знал, что поступил правильно и что так нужно было поступить. Коннор также думал и о том, что могло послужить причиной её сегодняшнего расстройства. Что за внезапный звонок? Кто этот «Бартли», с которым она говорила? О какой операции шла речь? И что самое главное – для кого была предназначена упомянутая операция? Конечно, если мисс Валентайн, довольно мрачная и серьёзная женщина по натуре, была так испугана этим разговором, то, наверное, речь шла о близком и дорогом ей человеке. И кто это мог быть? Андроид точно знал, что ни мужа, ни детей у неё нет, да и родители, по сведениям из её личного дела, считались давно умершими. Нет, должно быть, рано задаваться такими вопросами – он слишком мало её знает. Но, может... в связи с последним поступком Коннора, она, Валентайн, станет куда более сговорчивой и открытой по отношению к нему? Того гляди он постепенно узнает обо всём, что его сейчас занимало. Коннор поднялся на крыльцо простого белого дома с красноватой черепичной крышей и цоколем, выполненным под камень. У двери горел фонарь, он освещал маленький звоночек, который Коннор не преминул нажать. Послышался собачий лай, цокот лап по полу, а вслед за ними тяжёлые неторопливые шаги. Дверь открылась. — Коннор, уж думал, не придёшь, — на лице лейтенанта Андерсона возникла искренняя улыбка. Его сенбернар Сумо радостно бросился к андроиду и поскорее облизал его вечно холодные руки, как и полагается по всякому собачьему закону. Напарники прошли в дом, Коннор окинул взглядом уютную кухоньку и тёмную гостиную, где горел камин – всё на своих местах, всё так, как и должно быть. — Мы с агентом Валентайн выяснили очень важные обстоятельства дела, — начал было он с заметным оживлением, но Хэнк прервал его жестом руки – он поднял ладонь. — С работой повременим, ты мне вот что объясни... — лейтенант плюхнулся на диван, на его лице проступило некоторое волнение, но он явно старался заглушить его и потянулся за чашкой с чем-то тёмно-золотистым и поблескивающим от мутного света настенных светильников. — Это что, позвольте узнать? — вскинув брови, поинтересовался Коннор, внимательно глядя на чашку. — Да чай это! Чай! Успокойся, Коннор, ты же знаешь, что я больше не пью крепкого, тем более перед сном, — заверил его напарник, тяжело вздохнув. — Я не то, чтобы скуплюсь... Нет, ни в коем случае, ты и сам должен знать, что деньги для меня мало что значат сейчас. Я интересуюсь из соображений беспокойства за тебя... Коннор понимающе закивал. — Вы извините, что я позаимствовал у вас 700 долларов, я их непременно верну, — спокойно пояснил он, присаживаясь в кресло, напротив Хэнка. — Да брось, что мне эти... Меня куда больше интересует, что такого случилось, что в один вечер тебе понадобились 4 тысячи? У тебя ничего такого не стряслось, о чём мне следовало бы знать? — с какими-то отеческими интонациями спрашивал Хэнк, глядя на восьмисотого с заботой и подлинной тревогой. — О нет, лейтенант, всё хорошо. Деньги я одолжил агенту Валентайн. Она, судя по всему, крайне в них нуждалась до следующего утра, как мне показалось по телефонному разговору, предшествующему её временному отчаянию, на больничные расходы для неизвестного мне, но видно – очень дорогого ей, человека. Андерсон опешил. Опешил настолько, что нижняя челюсть немного отвисла, а в глазах застыло ни то недоумение, ни то разочарование. В любом случае, вид у него был не самый довольный. — Коннор, но это ведь твои деньги, это на твои собственные расходы, на... будущее, — теперь уже точно разочарованно сказал Хэнк. — А эта женщина из ФБР... Ты ведь не знаешь её, она работает с нами всего два дня, два дня, Коннор! Я думал, ты распорядишься деньгами как-то более разумно, более разумно для самого себя, ведь ты же не глуп, ты способный и мог бы... — Вы сказали, что я должен распорядиться ими правильно, что я должен поступить так, как мне подскажет душа. Это было именно то применение, — без доли сомнения прервал его Коннор. Хэнк опустил голову в ладони и шумно выдохнул. — Она хотя бы сказала спасибо? Коннор улыбнулся. — Поверьте мне, ей были необходимы эти деньги, и помощи ей было ждать не от кого. Лейтенант пожал плечами. — Она довольно отталкивающая, тебе не показалось? Неудивительно, что ей не у кого занять денег, наверное, даже коллеги по работе держат её на расстоянии... И правильно делают! Видал её взгляд? Тот самый... злой, исподлобья, прямо пропитанный ненавистью. Восьмисотый снисходительно качнул головой и принял удивительно естественную и расслабленную позу, в какой его никогда нельзя было застать на работе. — Вы путаете ненависть и злобу с крайней усталостью и зажатостью, — флегматично рассудил он и стал расставлять шахматные фигуры на кофейном столике. — В ней определённо есть потенциал... Я не имею в виду работу, здесь всё ясно, она настоящий профессионал и отдана работе, быть может, даже больше, чем я, а ведь я машина... — Видать, у девчонки совсем всё плохо с личной жизнью, — с проблеском сочувствия отчеканил Хэнк. — Этого я знать не могу, да и не моё это дело, — добавил Коннор. — А я вам о потенциале говорю, о потенциале хорошего человека, кроме того, довольно рассудительного, хотя я и не могу сказать об уме, как о чём-то, кроме логического мышления, памяти и сообразительности. Но она... необычна. — Я бы выбрал слово «странная», и, кстати, твой конь пошёл в расход, — Андерсон довольно усмехнулся и почесал лежащего в ногах Сумо. — Все человеческие странности проистекают или из болезней, или из взаимодействия с обществом, из чего произошли её – это уже интересная тема, хотя первое не может быть присуще ей, ведь она работает в федеральном бюро, — иногда Коннор говорил о людях, как о предметах своего собственного научного исследования, хотя и не имел в виду ничего плохого. — Я думаю, что дело в обстоятельствах более взрослой жизни, потому что чего-то фундаментального я не заметил. Гибель моего коня позволяет поставить вам шах, будьте бдительнее. — Так ты её уже изучил, значит? — Это было всего лишь любительское наблюдение, я ещё не начал изучение. Впрочем, могу сказать точно, что с детства её приучили держать осанку, причём к этому делу подошли очень строго – у неё прекрасная походка. И мне думается, что она музыкальна... Я заметил характерные мозоли на пальцах, вероятно, она играет на скрипке или виолончели... — Как неаккуратно было потерять ладью! — Хэнк сбил фигуру с поля. — А почему не гитара? — Потому что она религиозна, что приводит меня к мысли, что она также консервативна, и вероятнее всего отдаёт предпочтение более классическим мотивам; кроме того, большая часть мозолей на пальцах левой руки, значит в правой она держит смычок, а у гитаристов пальцы обеих рук в мозолях. Это, конечно, только догадки, — Коннор пожал плечами. — Вам шах и мат, мы играли 25 минут и 56 секунд, знаете, по сравнению с прошлым разом это весьма и весьма похвально. — Ну тебя, Коннор, мог бы и поддаться! — Андерсон махнул на него рукой и вцепился в кружку с остывшим чаем. — И каков твой вердикт? Что думаешь об этой Валентайн? — Я думаю, что она неплохой человек, должно быть, она лучше, чем кажется на первый взгляд и более того, я думаю, что она хочет быть лучше, но в силу усталости, вовлечённости в работу, замкнутости и недоверчивости – не может. Это гнетёт её. Это некая неудовлетворённость своим «я», вы знаете, может привести к очень плохим последствиям: алкоголь, наркотики, суицидальные мысли и попытки самоуничтожения. Хотя она в этом отношении кажется мне стабильной, видимо, её что-то держит, что-то не позволяет ей начать саморазрушение. Но она близка к этому, несомненно близка, — в довершение сказал Коннор и поднялся с кресла. — Уже полдвенадцатого, лейтенант, по режиму вам пора спать, а меня дома ждут дела. — Что же... теперь и её ждёт спасительная терапия длинной в несколько месяцев? — с иронией протянул Хэнк, провожая Коннора до прихожей. — Я постараюсь сделать всё, что будет в моих силах, но она кажется мне трудной и проблемной личностью. Боюсь, что она очень многогранна, и мне не удастся так быстро подобраться к ней и отыскать корень основных проблем. — «Так быстро»... — вдумчиво повторил Андерсон. — Для тебя эти полтора года пролетели, как дни, правда? — Вы же знаете, что для меня время идёт иначе, — бесчувственно ответил восьмисотый. Хэнк вдруг обнял его крепко-крепко. — А для меня это было самое счастливое время после... после... — он так и не смог договорить. Коннор только проследил за тоскливым взглядом напарника и не нашёлся, что ответить. Чувств не было, но было осознание ответственности, было осознание собственной необходимости и важности для этого человека. Он не чувствовал, но знал, что должен чувствовать, и старался изображать это так, как мог. — Доброй ночи, лейтенант, — андроид спустился по двум ступеням и ровным шагом направился по небольшой дорожке, разделяющей ещё не засеянную землю, прямиком в темноту спящего квартала. Лейтенант Андерсон проводил его взглядом и наконец закрыл дверь. Через некоторое время в его доме потух свет.

* * *

Валентайн постукивала пальцами по рулю своего пикапа. Она остановилась на парковке у мотеля, но до сих пор не решалась выйти. Её душу переполняло приятное и очень волнительное чувство – только что она отправила деньги Бартли, и он оплатил операцию для Арьи, что только-только перенесла микроинсульт, о чём Валентайн и узнала, и что в конце концов довело её почти до истерики. Бартли сообщил, что сама операция была проведена крайне удачно, и врачи прогнозируют возможное возвращение контроля над правой рукой. Это значило, что её дорогой бабушке ещё могли вернуть движения – пускай только руками. Она не находила слов, чтобы описать всего величия испытываемой благодарности к Коннору, но никак не могла отойти от произошедшего в департаменте. Она всё прокручивала в голове их разговор: убедившись, что помощи ей ждать было не от кого, восьмисотый, ни секунды не колеблясь, выручил её из самого трудного положения, в которое она попадала за последние пару лет. Вообще, переезд в Детройт и лечение бабушки давались женщине крайне тяжело. Она почти всегда чувствовала слабость, боязнь не справится угнетала, страх развивал в ней подозрительность и недоверие к людям, и наконец добивала постоянная усталость, которая стала куда более частым гостем, нежели, например, состояние покоя и довольства. И вдруг такое пробуждение. Такой внезапный и бережливый толчок судьбы даёт ей возможность хотя бы раз за последние пять лет ощутить себя не покинутой. Она впервые оказалась загнанной в угол, чрезвычайно уязвимой и слабой, проявила чувства и не получила после этой роковой ошибки сокрушающий удар. А всё почему? Неужели потому, что рядом с ней оказался не кто-то из её коллег, не кто-то из людей, а самая обычная машина? Женщина была поражена до глубины души ещё и потому, что сама никогда не поступила бы также. Он всегда так поступает или это было сделано специально? Это один из хитроумных приёмов, вроде поддерживающего прикосновения? На улице всё ещё была неприятная морось, маленькие, еле ощутимые капли дождя падали на кожу и прокатывались до самого подбородка. В небольшом холле мотеля было сухо, но не так тепло, чтобы переход между улицей и помещением был заметен. Валентайн не помнила, что ей сказал хозяин мотеля, вечно сидящий за ресепшн и проводящий время за перелистыванием пошлых журнальчиков. Не помнила, как поднялась по долгой мокрой лестнице, чьи железные ступеньки всегда посвистывали и дребезжали – то ли из-за постоянного движения этого человеческого муравейника, то ли из-за проезжающих рядом электропоездов. Не помнила также и того, как прошла в кромешную темноту маленькой прихожей, как поскорее избавилась от одежды и прошла в душ, и как добралась до постели. Всё это быстро изгладилось из её памяти, ибо ум её был занят куда более важными и интересными думами, а потом все её размышления медленно перетекли в сон. В глубине своего подсознания она была готова к тому, что её ждало – и верно: вот поезд, что едет в никуда; безмолвная поездка по мраку собственного разума, что, казалось, был на грани сумасшествия; скрипящее крыльцо, едкий запах герани бьет в нос; она толкает красную дверь и... Пустота. Беспросветная темнота, где ни звука. И только где-то далеко приглушённый голос повторяет: «Ты должна сказать "да"» – и это тянется вечность. Под её ногами разверзается пропасть, огромная бездна, и она, Валентайн, отчаянно карабкается по обломкам своих воспоминаний, пытается сбежать от черно-красного пламени, пылающего в бездне. Под ногами груды всякого хлама, образы громоздятся как контейнеры мотеля Индиго, они растут вверх, но всё рушится, медленно рушится и катится к пропасти. В воздухе густой смог, темный едкий дым обжигает лёгкие, забивается в кожу, глаза, опаляет ресницы и волосы. Женщина рыдает, но слёзы тут же испаряются с раскалённой кожи, она царапает руки об острые обломки, режет кожу, рвёт плоть, но стремится вверх изо всех сил. А под ногами собственные эгоистичные желания, мысли, слова, все злые чувства, и их опутывают ночные кошмары. Она слышит крики, рыдания, она чувствует боль, руки и лицо заливает кровь, она поскальзывается... руки уже не в силах ухватится за громадину собственных страхов, ноги, изрезанные и обожженные подкашиваются, она падает... И вдруг чья-то рука хватает её запястье и держит над огнём бездны. Бездна клокочет, из неё выходит вонь, она плюётся огненными искрами, что в черноте дыма вздымаются горящими обрывками, она тянет к себе, но рука сильнее. Валентайн не видит лица своего спасителя, а он и не желает показываться, он тянет её наверх, и разрушающаяся громадина уже не кажется такой хлипкой. Ноги перестают истекать кровью, встают уверенно. Надежда есть. — Главное – это сознание и поступки, — пробормотала женщина сквозь сон.