Месть и Закон

Ричард весьма успешно занялся лечением напарника. Он строго-настрого запретил ему пить и принимать увеселительные вещества, да и с курением попросил быть аккуратнее. Сам же тем временем рассчитал дни для капельниц и ставил их в своём кабинете в морге, куда звал напарника. Тот, в свою очередь, выражал множественное недовольство запретом на привычные способы развлечься, но, в сущности, был куда спокойнее, чем ожидал девятисотый. Что ж, значит, он всё верно подобрал и в нужных дозах, раз лечение идёт хорошо. А из рассказов напарника, как бы тот не изображал насмешку и равнодушие, можно было понять, что совместные прогулки с Мэри, походы в кино и рестораны, вечера с семьёй Аддерли за живейшими обсуждениями, делают его по-настоящему счастливым. Ричард был бесконечно рад этому и вместе с тем становился всё несчастнее и несчастнее. Он чувствовал, как время, которое они раньше проводили с напарником, медленно перетекает во владения к Аддерли. Он не злился, нет, он просто не мог злиться на женщину, которую любил его друг. Однако он осознавал, что полное одиночество становится всё ближе к нему, а то, ради чего он жил, всё дальше. Он понимал, что в скором времени просто перестанет быть нужным напарнику, что присмотром за этим «взрослым ребёнком» займётся Мэри, что она целиком заполнит всё пустующее пространство в жизни Рида, что вовсе не желая того, вытеснит собой всякое воспоминание о девятисотом. И он останется совсем один, как и предсказывала голографическая копия Рейчел. Но нельзя было сейчас думать об этом, нельзя было предаваться печальным мыслям. Сейчас они друзья, преданные и верные напарники, сейчас они всё ещё ездят на стрельбище и играют в покер. Сейчас он нужен Риду. И так как первый курс лечения прошёл весьма успешно, Ричард не преминул обзавестись ещё несколькими препаратами. Кроме того, его до глупости сильно тянуло в ту же аптеку, куда он заходил в прошлый раз и где его вывела из себя молоденькая помощница фармацевта – он, не замечая того, изучил всё её досье и каждую новую строчку о ней читал с удвоенной злостью. Он не смог ответить себе, чего именно ждёт от встречи с ней, но знал, что ему непременно надо её увидеть и заглянуть в глаза, полные наигранной (он был уверен) скромности и доброты. Теперь же он шёл к аптеке, не зная, с чего вдруг ему в голову взбрело идти пешком, ведь машину свою он любил до безумия и никогда не брезговал ей, а тут вдруг такое странное желание. Впрочем, он настолько привык ко всем этим внезапным и необъяснимым желаниям, которые диктовали старые программы, что ничего вроде бы удивительного в этом и не было. Шёл он как обычно быстро, шаги делал большие, порой замедлялся и о чём-то усиленно размышлял, а потом почти что бегом наверстывал упущенные минуты. Он всё думал, почему слова девушки из аптеки так сильно задели его, поселили в нём глубокую обиду. Но тут и говорить было не о чем, она угадала его страх, почти что прочитала без его ведома и всякого разрешения, и, видно, оттого он и пришёл в бешенство. Она будто влезла в его голову и взглянула на болезненные воспоминания, да ещё и не постеснялась вставить свою копейку. Наконец он взлетел по трём ступенькам на крыльцо и под звон оповещающего о посетителе голоса прошёл к прилавку. За прилавком стояла толстая широкоплечая женщина с суровым взглядом и недовольным искривлением губ. Ричард замер у витрин с выражением некоторого замешательства, и женщина тут же заставила его выйти из ступора. — Вам чего? — развязно бросила она и подперла большую несуразную голову толстой короткой рукой. — Клариссу позовите, — вдруг ответил Ричард и даже не удивился тому, что так просто высказал свою просьбу. — Нет её сегодня, с домашними возится, — закатив глаза, пробубнила женщина, — А вы кто ей? Раскроим ей череп? Он приятно хрустнет. Как скорлупа от ореха. Люди такие ничтожные порой... — Не твоего ума дела, — грубо выдал девятисотый, приструнив бесцеремонность продавщицы, та только испуганно взглянула на него (он умел быть пугающим) и тут же опустила глаза. Он вышел из аптеки и не нашёл никакого желания покупать лекарства у этой непонятной «кухарки». Ему требовалось видеть её помощницу, а так как весь день он пребывал в состоянии скуки и задумчивости, он прямо таки и направился по адресу, где жила Кларисса Файнс. О ней Ричард знал немного, да ему большего и не нужно было. Он знал, что ей 24 года, что она родом из Атланты, что живёт в шестнадцатиэтажном доме в довольно бедном районе, где обживаются в основном студенты и приезжие. В общем-то и всё. Он научился легко выуживать информацию за то время, пока искал Морриса для Гэвина, а потом ещё нескольких сомнительных личностей, с которыми друг желал «побеседовать». Когда он зашёл в тёмный и провонявший чем-то мерзким лифт, в голову пришла мысль о том, что, наверное, следовало бы и извиниться перед девушкой за такие грубые слова. Она, может, себя всю жизнь убеждала и жила одной надеждой на лучшее, а он вот так просто пришёл и всё разрушил ради уязвлённой гордости. Удивлению его не было предела, когда, чуть двери лифта открылись, ему в нос ударили ароматы готовящейся еды, едкого стирального порошка, дешевых духов и старой мебели, а до слуха дошли детские крики и визги, чей-то низкий и глубокий смех, беспрерывная женская болтовня. Он вышел на лестничную площадку, мимо него пронеслись трое детишек – два мальчугана лет по 6-7 и девочка 9 лет, они бежали с горячими плюшками в руках и задорно визжали. А за ними впопыхах неслась женщина в домашнем махровом халате, что фигурой своей напоминала игрушечный волчок – на удивление красивые ноги, несмотря на возраст, хорошо различимая талия и крупные формы – у неё были короткие чёрные кудряшки, в которых запутались бигуди; задыхающаяся и смешно перебирающая ногами, что шлепали плюшевыми тапками, и болтающая что-то на другом языке, кажется, на французском... Из открытой квартиры слева выглядывал высокий и большой всем телом мужик с густой чёрной бородой и густыми бакенбардами, с абсолютно лысой головой и добрыми улыбающимися глазами. А в дверном проеме квартиры справа Ричард различил вытянутый и худенький силуэт уже знакомой ему девушки. За её спину от женщины в домашнем халате спрятались трое сорванцов, они весело показывали женщине язычки и хихикали, хватаясь за фартук Клариссы. Сама Кларисса усердно стирала бельё, но не переставала при том улыбаться детям и своей соседке, у которой украли плюшки. На её лице, часть которого была обезображена шрамами, выступил сильный румянец, кожа заблестела от усердий, прилагаемых для стирки, излишне длинные руки тоже покраснели до самых локтей и были покрыты мыльной водой и медленно лопающимися мыльными пузырями. Бледные прямые волосы были собраны неприметным крабиком. Ричард нахмурился и вальяжным шагом направился в сторону столпившихся соседей, к которым уже присоединился мужик с бакенбардами и маленькая тявкающая беспородная собачка. На лице андроида застыло некоторое любопытство и в тоже время свойственное ему презрение. Он надменно окинул весь человечий сброд и в особенности стирающую бельё Клариссу. Когда они с Рейчел были вместе, им подобный образ жизни казался абсурдным, ведь Рейчел не занималась делами по дому, только готовила себе и брату, а девятисотый привык использовать технику в апартаментах Марстон, чтобы уж совсем не превращаться в домохозяйку. Нынешнее зрелище представлялось ему совсем уж жалким. — Кларисса, дети опять воруют мои плюшки! — поставив пухлые руки в боки, заявила женщина, но без малейшей злости или раздражения. — Тётя Тусся, ваши плюшки столь хороши, что и устоять перед ними невозможно. Простите детям их слабость, вы же знаете, какие они сладкоежки... — Кларисса вытерла мокрые руки о коричневый фартук и погладила детей по головам. Дети тяжело дышали и жадно расправлялись с вкусными мягкими плюшками, от которых всё ещё отходил пар и приятный сладкий аромат. Девятисотый значительно откашлялся, не желая больше наблюдать этот светский театр. Все взгляды обратились к нему, словно бы только что его заметили. Хотя, стоит сказать, что несмотря на своё впечатляющее телосложение (а андроид был очень хорошо сложен, благодаря долгим и усердным физическим нагрузкам), он потерялся на фоне полной женщины, высокого и крупного мужчины и всем телом тонкой, но очень вытянутой Клариссы, что была несколькими сантиметрами выше Ричарда. — Ах, это вы? — на удивление доброжелательно проговорила Кларисса и как будто совсем не удивилась тому, что он навестил её. Она развязала бантик на своей талии и повесила фартук на крючок рядом с большой квадратной раковиной, где стирала бельё. Чуть расправив полосатую кофточку на пуговичках и простенькие джинсы, девушка решила представить своих замечательных соседей, коих считала семьёй. — Это тетя Тусся... Простите, мадам Туссен, — представила женщину в халате Кларисса. — Тетя Тусся, — протянула женщина и с улыбкой, да и с некоторой растерянностью поглядела на андроида. — Это что ли твой, Кларисса? — ласково обратилась она к девушке и перевела оценивающий взгляд на девятисотого. — Да какой же он мой? — легко усмехнулась девушка и махнула рукой. — Так, один покупатель из аптеки... — Мишель, — вдруг рявкнул высоченный мужик и протянул Ричарду свою огромную медвежью лапищу, Ричард брезговал, но не мог не пожать – пожал. — Ишь ты, гляди! Мишель! — насмехаясь, воскликнула тетя Тусся. — Шелли – для близких. Кларисса беззаботно рассмеялась и прикрыла лицо механической ладонью. — А вы зачем пришли, собственно? Я что-то с чеком напутала или с препаратами? — Нет, я не за тем, — щурясь, ответил Ричард. — Мне поговорить только... — Ну что ж вы будете стоять на проходе-то, дорогой? Ну проходите на кухню, не надо вот этих вот стеснений, у нас тут все как дома, все соседи, ну проходите, дорогой, проходите, — вталкивая Ричарда в квартиру, затараторила тетя Тусся своим необычным выговором. — Кларисса, милочка, ну ставите вы там чайник или как? Молодой человек, проходите за стол, садитесь, а мы с Шелли пойдём, чего мешать? Ричарда силой усадили за маленький кухонный столик, застеленный замасленной клеёнкой. Впрочем, тот почти не сопротивлялся, он хоть и испытывал неприязнь и оскорбление, всё же очень любопытствовал всей этой обстановкой и внимательно рассматривал всякую мелочь. Наконец все утихли, Мишель и мадам Туссен ушли в свою квартиру, а вместе с ними ускользнули и дети, которых манил аромат свежеиспечённых плюшек. Девятисотый немного помолчал, размышляя о чём-то, а потом прервал воцарившуюся тишину: — Это твои дети? — полным равнодушия голосом спросил андроид. — Нет, — просто ответила Кларисса и поставила две чашечки чая на стол, — это дети моей покойной сестры, я оформила опекунство. Я при тёте Туссе не стала говорить, что ты андроид, но, как я понимаю, чай тебе не нужен... — Могу выпить за компанию, — безынтересно пояснил девятисотый и подтянул чашечку к себе. — Я пришёл сказать, что мои слова в аптеке не относились к тебе. Я говорил скорее о себе, — без всякого смущения или стыда сказал Ричард и откинулся на спинку стула, по-хозяйски устроившись за столом. Кларисса кивнула. — Я и не принимала их на свой счёт, меня подобные высказывания давно уже не тревожат, — дружелюбно отозвалась она, с удовольствием потягивая чай. — Это пережиток прошлого, слишком долго я тревожилась об этом, чтобы тратить свои нервы и время теперь. Я знаю, что достойна счастья и в конце концов буду счастливой, как бы меня к этому счастью не повела жизнь. Девятисотый закинул ногу на ногу и посмотрел на неё не без скепсиса. — Да, надейся... А как это произошло? — съязвив, спросил он и стал наблюдать. Кларисса на секунду отвела взгляд. Ей не доводилось рассказывать историю несчастного случая посторонним, совсем незнакомым людям. Сокурсники находили в себе толику сдержанности, чтобы не спрашивать, хотя их насмешливые, любопытные или сочувствующие взгляды не отрывались от её лица даже при обычном приветствии. Это было неприятно. Как будто она сделала что-то плохое или настолько отличалась от них всех, что ей требовалось какое-то «особенное» заведение для «особенных» людей. Сменив институт и род деятельности, она надеялась избавиться от окружающего невежества, но люди везде были одинаковыми. Выражение соболезнования, жалость, смешки и издёвки – всё равно, куда больше ей бы хотелось безразличия к своим шрамам. Она была всё тем же человеком, всё той же творческой и чувственной натурой, и вовсе не собиралась тащить за собой бремя «страдалицы». Быть может, то, как к ней обращался андроид, было лучше для неё. Он не жалел её, не насмехался, а если и насмехался, то из-за собственного несчастья. «Надоело, я обычный человек и хочу жить без страха, что кто-то коснётся больной темы». — Это было в школе театрального мастерства, я училась на актрису, — опустившись на стул, начала она совсем легко. — Мы с однокурсниками решили отпраздновать удачные пробы на первую полноценную картину. Собралась небольшая компания из самых близких друзей, и мы поехали за город, отдохнуть на природе.       Там был уличный кинотеатр, мы все сидели на крыше микроавтобуса одного из наших друзей и смеялись... А потом – было тепло – кто-то из ребят предложил искупаться, мы отправились к ближайшему озеру. Это был очень хороший вечер, меня окружали те, кого я искренне любила, — она говорила с удивительной твердостью и спокойствием, Ричард внимательно слушал, но не пытался изобразить какого-то чувственного участия, проникаться к ней сочувствием он не хотел. — Оказалось, что ребята купили фейерверки, чтобы этот день был самым запоминающимся вначале наших будущих успешных карьер... Какая ирония, — с улыбкой заметила она. — Я и другие девочки сушили волосы на берегу, пока парни занимались пиротехникой. Но у них всё не получалось, они ругались между собой и обвиняли одного нашего друга в том, что он взял плохую дешёвую технику, которая не загорается.       Они так усердствовали, но фитиль так и не вспыхнул. Двое из них пошли к автобусу, чтобы принести другие фейерверки, а тот, что всегда занимался поджогом фитиля, направился к нам, и когда я спросила у него, что случилось, он бросил мне зажигалку и сказал, что всё испортил. Мне было его так жаль...       Я решила, что сама подожгу фитиль, тем более, что парни у автобуса замешкались, а девочки всё ещё переодевались.       Я подошла к этой маленькой красивой ракете, что была воткнута в землю, присела на корточки, чтобы поджечь фитиль, и только тогда заметила, что тот горит у самого основания ракеты... — Клариса сделала паузу и подняла глаза к андроиду. — Глаз и пальцы рук я потеряла сразу, кистей лишилась уже в больнице, когда оказалось, что дешевые материалы, попавшие в раны, занесли инфекцию, да и времени было потеряно много, а ребята растерялись и вместо того, чтобы отвезти меня в ближайшую больницу, повезли в город. Ричард не отводил от неё внимательного взгляда и будто ждал, что она сломается, ждал, что заплачет, что, осознав весь ужас произошедшего, сдастся чувствам: гневу, злости, сожалению и отчаянию, но... Кларисса оставалась все такой же спокойной и глядела на него совсем по-доброму. — В первое время это всё было ужасно, — продолжила она, — я испытывала жуткую боль и страх, осознав, что потеряла кисти и глаз и стала совсем беспомощной. Друзей становилось меньше с каждым новым днём, я понимаю их, на меня было сложно смотреть, тем более, они испытывали вину...       Но я не злилась на них, разве они виноваты в том, что случилось? Нет, это была воля случая. В конце концов, рядом со мной остались только мои родители и сестра.       Они же в поте лица трудились, чтобы заработать денег на протезы и операции. Благодаря успехам хирургов-косметологов, я отделалась не такими уж и страшными шрамами, учитывая, во что превратилось моё лицо после взрыва. Это всё, что осталось, — она провела пальцами механических рук по правой половине лица: шрамы тянулись в основном от механического глаза; одна еле заметная царапина проходила по тонкому носу, напоминающему каплю спереди и соколиный клюв сбоку, и далее к выразительным скулам; губы были не тронуты, уголки вздернуты вверх, будто она всегда улыбалась; а второй глаз, светло-голубой, всё ещё смотрел на него без единой злой мысли. — А театр? — своим обычным голосом поинтересовался андроид. Если он и не проникся к ней сочувствием, то уважение к её смелости он начал питать безусловно, хоть это и произошло неосознанно. — Школу пришлось оставить по состоянию здоровья, а потом эта рутина так затянула меня, что возможности вернуться не было... Роль я, само собой, потеряла, впрочем актриса, заменившая меня, очень хорошо отыграла. Может быть, ты видел фильм «Весенний снегопад»? Он вышел около четырёх лет назад... — Не видел, — коротко ответил Ричард. — Ну что же, это и не важно. Когда я вышла из больницы, родители смогли приобрести для меня эти протезы, а глаз я купила сама уже пару лет спустя.       К пробам и съемкам так и не смогла вернуться, потому что, когда мне стукнуло 23, моя сестра Сара умерла, и мне пришлось взять троих её деток к себе. Родители мне помогают, они живут недалеко отсюда, привозят мне продукты и одежду для детей, а я стараюсь обеспечить им разные кружки и секции, занимаюсь их уроками и домом... Эта жизнь не так плоха, я не жалуюсь, — закончила наконец девушка и улыбнулась. — А ты? Расскажи, что случилось с тобой. Ричард инстинктивно напрягся. Он не любил говорить о себе даже с напарником, хотя порой не сдерживался и высказывал что-то из своих переживаний, жалея затем об этом весь день, а уж довериться незнакомому человеку... Но ведь она доверилась, рассказала всё без утайки и даже не прониклась печалью, не потребовала жалости к себе, так чем он хуже? Она может счесть его молчание за страх или слабость, а этого он допустить ни в коем случае не мог. — Я работаю в полиции, — сразу начал он, набираясь смелости. — Я и мой напарник вели дело о Детройтском Рутвене, слышала об этом? — О, да! — оживлённо воскликнула Кларисса и пододвинулась ближе к столику. — Мы с мадам Туссен и её мужем очень ждали, когда с этим будет покончено, ради этого пришлось растормошить Мишеля, чтобы он приносил газеты и нам тоже, потому что по телевидению об этом не говорили... — Да, дело длилось целых полтора года, в прессе очень возмущались отсутствием результата, но публикация материалов дела была строго запрещена. Так вот, в прошлом месяце мы с напарником отправились в тот лесопарк, чтобы найти... — Чудовище? — с интересом спрашивала девушка, подперев голову механическими ладонями. Ричард серьёзно посмотрел на неё и сделался особенно бесстрашным. Показать себя с лучшей стороны – когда ещё выпадет такой шанс? Пускай он вызовет восхищение у человека, которого не знает и который поначалу вызвал в нем плохие чувства, но это хотя бы что-то, хотя бы что-то после полного провала с Рейчел. — Да, чтобы встретиться с ним лицом к лицу и покончить с этим раз и навсегда, — андроид вновь откинулся на спинку кресла и начал историю во всех возможных подробностях и красках. — ...Когда же мы нашли его... вернее, это существо само вышло на нас, я... — девятисотый вспомнил всю прозаичность состоявшейся битвы. — В общем, с помощью острого лезвия меча мне удалось повредить емкость на теле этого монстра, где хранилась кислота для растворения крови и жира... Кислота прожгла пластиковый корпус и синтетическую кожу, — закончил он, стянул перчатки с кистей, обнажив тонкие длинные пальцы из плавленного металла. Клариса коснулась его рук и пожала их. Он опешил от этого нежданного движения и не вырвал рук сразу. Механические пальцы её протезов не нагревались, были почти такими же холодными, что и его собственные руки. И он точно знал, что она не ощущает прикосновения, потому что протезы не были оснащены чувствительными сенсорами. Для неё это ничего не значит, просто поддерживающий жест. — А по-моему, этим следовало бы гордиться. Ты всё-таки победил в сражении с тем жутким существом... Я видела фотографии в газетах. Наверное, для этого нужно быть очень храбрым, — под впечатлением сказала она, поглядев на бесстрастное лицо андроида. — Или не бояться смерти, — бесчувственно добавил девятисотый, спрятав руки в перчатки. — Мне пора, я думаю, — он поднялся со стула, отодвинул пустую чашку чая и прошёл в прихожую. Девушка проводила его до двери. — Я до сих пор не знаю твоего имени, — кротко заметила она. — Ричард, — ответил андроид и вызвал лифт. — Я всегда рада гостям, Ричард, — сказала Кларисса. — Здесь довольно скучно, заходи как-нибудь ещё на чай... Ричард ничего не ответил, двери лифта закрылись.