Месть и Закон

Поезд плавно скользил по монорельсам, обгоняя машины и автобусы, петляющие по дорогам Детройта. Отсек для андроидов был забит кучей пластиковых бездушных тел, покачивающихся в такт вагону. Коннор смотрел то в окно, то на людей, сидящих против друг друга. Кто-то из них спал. Кто-то беспрестанно стучал пальцами по клавиатуре ноутбука. Кто-то уснул, позабыв голову на плече соседа. А кто-то (большая редкость) читал голографическую книгу. Всё что он делает, он делает ради их блага. Они ведь даже и представить себе не могут, сколько опасностей их поджидает на каждом шагу. Они, должно быть, никогда не задумывались, что существует целый пласт людей, напоминающих древний тайный орден, который поклялся охранять их покой, не смыкая глаз днями и ночами. Они не думают о полицейских. Им не понять, каково это – посвятить жизнь другим. Но они продолжают совершать прежние ошибки, они продолжают слепо существовать, не замечая, как тиски сжимаются. Им кажется, что их ведут в светлое будущее, а их ведут на убой. Коннор мотнул головой. Зачем он думает об этом? На него так повлияли общие настроения на улицах и тот вечер в амфитеатре, где зрел «мятеж»? Это из-за странного поведения Аманды и сомнительных решений компании? Или он пытается успокоить себя? Пытается внушить себе, что всё, что он делал, он делал не напрасно? Что это ради спасения людей? Он притронулся ко лбу пальцами и тяжело вздохнул. Диод на виске всю дорогу мигал желтым, как сломанный светофор. Без цели, пускай даже такой бестолковой, как теперь казалось восьмисотому, в его жизни вообще не было смысла. Он уничтожил будущее девятисотого, втоптал его в грязь, разбил последние надежды – он видел это в серых глазах, полных неописуемого отчаяния. Когда-то Ричард был зол на него, когда-то он его ненавидел, теперь же это было объяснимо, теперь стала ясна причина этой ненависти. Да, восьмисотый забывал о близких и об их чувствах, когда дело касалось долга. Когда выбор вставал между законом и чувствами, Коннор всегда выбирал закон. Однако... сегодня кое-что изменилось. Нарушение за нарушением, пренебрежение правилами, установками, прямое надругательство над алгоритмом действий при опознании личности убийцы. А всё ради чего? Ради правды. И почему он поступил так? Потому что чувствовал и знал, что так правильно. Это грубое своеволие открыло ему глаза на уязвимость Аманды, спасло девятисотого от смерти, приблизило его к ответам. Ответы. Казалось, что они были совсем рядом, а он блуждал вокруг и не знал, кто поможет их обнаружить. Да и у кого он мог попросить о помощи сейчас, когда ситуация выходила из-под контроля? Ведь он, в сущности, пребывал в полном отчаянии оттого, что не был властен над убийцей. Оттого, что не знал ни кто это, ни что он из себя представляет, ни где прячется, ни дальнейших его шагов. У восьмисотого не было ничего. Он бросался от мысли к мысли, стараясь подобраться ближе к сути, но в глубине цифрового разума знал, что это только иллюзия деятельности, что это только напрасные попытки. Подобное с ним уже случалось полтора года назад, когда всякие поиски Иерихона, места укрытия большинства девиантов и их предводителя Маркуса, заканчивались провалом. Иерихон. Ключ. Координаты. — Элайджа Камски! — почти воскликнул Коннор, чем удивил своих соседей андроидов. Он отпихнул руку одного из них, протолкнулся сквозь лес пластиковых манекенов к выходу и сразу же позвонил лейтенанту Андерсону (он звонил ему и до этого, чтобы предупредить, что с ним всё в порядке и что он больше не подозревает Ричарда). — Лейтенант, меня хорошо слышно? — первым делом спросил он, поскольку на станции было людно и шумно. — Отлично. Мне нужно, чтобы вы как можно скорее договорились о встрече с Элайджей Камски. Мне необходимо поговорить с ним, он может дать полезную информацию.       Что? Нет, я не спятил... Нет, я на станции Рипленд, мне как раз по пути. Это займёт не больше получаса, я лишь задам пару вопросов... Да, я понимаю, что пара вопросов мистеру Камски может мне выйти в час времени, но я уверен, что он поможет.       Если бы не он, я мог потерять куда больше времени на поиск Иерихона, вы и сами знаете. Да, спасибо, лейтенант, я буду осторожен.

* * *

— И почему я готов был поклясться, что ты вновь заглянешь сюда? — довольно улыбаясь, поинтересовался Камски, стоявший перед панорамным окном с видом на башню Киберлайф. На Коннора он не оборачивался. — Потому что вы достаточно умны, чтобы предвидеть моё появление здесь, поскольку владеете неограниченной информацией о происходящем в мире. Вы знаете про дело «Белого мотылька», правда? — встречным вопросом отвечал Коннор. — Ну это новость не первой свежести. Должен признаться, я об этом знаю ещё с момента первого убийства, но это хотя бы немного развлекло меня. — Вас развлекают убийства? — нахмурившись, спросил восьмисотый. — Интересно, что бы на этот вопрос ответил твой безбашенный братец. Он ведь безбашенный, не так ли? Готов поспорить, что в глубине своего сознания ты безумно боишься его, что мало удивительно, такая сила... — ровным голосом рассуждал Камски. Восьмисотый понимал, что он играет и провоцирует его на длительную беседу, но не поддаться было слишком тяжело, видимо, на то он и гений, что имеет такую власть над всяким, кто к нему приходит. — Вы знаете про Ричарда? — Давай пропустим бессмысленные расспросы. Все эти «вы знаете?» «так вам известно?» «но как вы поняли?» вызывают во мне ужасную тоску.       Неужели так сложно уяснить, что мне известны все твои вопросы наперёд, и единственное, что может представлять интерес в общении с тобой – это работа твоей новой программы, поскольку этот интерес научный. — Вы знаете про программу? — Коннор тут же осекся и неловко потупил взгляд. — Я подозревал Ричарда в убийствах, но затем разубедился в этом. — Что же заставило тебя разувериться? — Камски взглянул на андроида со снисхождением, в его лице было что-то лукавое. Было что-то от другого мира, что-то совсем отличное и непонятное, что-то, что способно выйти за пределы обычной человеческой мысли, и что-то неподвластное никаким рамкам и границам. Коннор смутился. Что заставило его отречься от всех своих догадок? Взгляд. Один взгляд серых глаз, не более того. Но это глупо, это совсем не рациональный подход. Это куда больше свойственно людям, нежели машинам, и он не должен был давать волю чувствам, зародившимся в нем. Он должен был руководствоваться логикой и здравым смыслом. — Я заглянул в его глаза и понял, что это не он. Понял, что он не мог, — стыдясь сказанной глупости, честно признался восьмисотый. — О как! Неплохо, Эмми поистине сотворила чудо, заставив отъявленного скептика и материалиста просто «понимать» и просто «верить». Не это ли всегда отличало андроида от человека?       Эмоции – глупость, если под собой они не имеют ничего, кроме неоправданных реакций на рядовые события. Большинство из людей никогда не окажутся перед выбором столь сложным, чтобы всё их существо вышло наружу и явилось им своего рода индикатором, лакмусом, который даст им понятие о них самих.       Выбор – это ответ на вопрос «кто я» и «кем я являюсь в этом мире». А что отличает человека от андроида на самом деле?       Ощущение присутствия внешней силы. Осознание влияния извне, влияния неизвестной сущности. Само собой, необходимость верить в эту странную сущность.       Доводилось ли тебе, Коннор, верить во что-нибудь? Неважно во что, в жизнь после смерти, в перерождение, в вечность? — Доводилось, — ответил Коннор, всё ещё стоявший позади своего создателя, в нескольких шагах от него. — Но я пришёл сюда говорить о расследовании, а не о философии человеческого бытия, мистер Камски. Элайджа повернулся к нему, повёл плечами и приказал одной из RT600 принести прохладительный напиток. Он скучающе окинул взглядом комнату с бассейном и за неимением других развлечений опустился в кресло, безынтересно рассматривая андроида. — Столько возможностей с этой программой, а вы оба растрачиваете время на пустое человеческое существование и попытки научиться чувствам, попутно занимаясь однообразной работой.       Тебе не надоело, Коннор, изо дня в день просыпаться в теле почти всемогущего существа для того, чтобы обследовать квартиру очередного прирезанного наркомана? Для чего?       Если уж ты задался целью «вершить добро», ты бы мог провернуть это куда масштабнее, тем более, что у тебя отлично работают мыслительные процессы.       Ты знаешь, что способность конструировать полезные механизмы была заложена в тебя для крайне трудных ситуаций, в которых могут потребоваться несуществующие ещё инструменты или оружие? Ведь у тебя наверняка есть тяга к инженерной мысли. — Вы прекрасно осведомлены о моих способностях, но должен сказать, что никогда не находил и до сих пор не нахожу себя призванным установить мир во всем мире. Полагаю, я нахожусь там, где должен находиться в этот самый момент, а моя работа в полиции способствует уменьшению преступности в городе. Да, в масштабе всего мира, включая всё необозримое космическое пространство, это лишь ничтожная молекула, но эта молекула нуждается в моей помощи, а значит, я должен помочь. — Да откуда в тебе эти нравственные убеждения? Ты понимаешь, что мораль лишь условность? Что законы – условность.       Они действуют постольку, поскольку их написали в древности, и с того момента они неоднократно сменялись, переписывались, уничтожались и возрождались уже совершенно в другой форме.       Сильный тот, кто умеет эти правила нарушать и обходить. А ты, следуя этим правилам, допускаешь катастрофическую ошибку. — Отчего же? — Да вот хоть завтра политические весы могут перевернуть всё так, что на Земле установится такой строй, какого ни одно общество ещё не видело, и в его моральных принципах добро обернётся злом, а зло – добром. Тогда убийство будет считаться вполне себе достойным поступком...       Вопрос в том, станешь ли ты убивать, чтобы прослыть «хорошим парнем», а, Коннор? Ведь таков будет закон, такова будет мораль, таковы будут условия нынешней жизни. — Я... нет, это неправильно, это... Человеческая жизнь – важнейшая ценность, — потерянно произнёс Коннор, накреняя голову вбок. — Так твои взгляды и принципы не зависят от закона и морали, тогда на чём они основаны? Что позволяет тебе определять, где добро и где зло, м? — Внутрення осознанность. Я просто знаю, что это правильно, что это хорошо, а почему я это знаю – для меня ноумен необъяснимый. — А вот и загадка человеческого существа, чувственное осознание граней и нравственности, фактор, определяющий наше естество. Вопрос, откуда в тебе часть нашей природы?       Сложно представить, чтобы «Киберлайф» в процессе создания безмозглых послушных солдат допустили такую ошибку, которая привела бы к появлению образца истины... Ошибка, — Камски вдруг вскочил с места и зашагал перед высокими окнами небрежным шагом. — Прав, прав, как всегда, ошибка – основа нашего мира, всего-то случайное стечение обстоятельств и есть тот мир, в котором мы живём...       Удивительно, не правда ли? Ну и что оказалось сильнее, ошибка или порядок, Коннор? Моя теория или теория Эмми Марстон? Коннор вздрогнул всем телом и как-то само собой сделал шаг к Камски. — Эмми Марстон... Почему о ней нет никакой информации в сети? Камски обернулся и удивлённым взглядом окинул андроида. — Не может быть... так он тебе не рассказал? Наверное, оставил в качестве последнего своего секрета. Информации нет, потому что её стёрли, мне казалось, ответ очевидный. — Но кто её стёр? — Как много вопросов, я похож на справочное бюро? Тебе не кажется это скучным: вопрос – ответ, вопрос – ответ. Тут нет никаких интересных процессов, никакого мышления, только болтовня. Попробуй отыскать ответ самостоятельно, тем более, что это совсем не касается твоего расследования. Андроид поджал губы. Чего он собственно ждал от этого человека? Что он возьмёт и так просто всё выдаст? Нет, он обязательно втянет восьмисотого в какой-нибудь новый эксперимент или устроит проверку, а если на это у него не хватит фантазии, что явление чрезвычайно редкое, он будет вот так вот «играться», как сейчас. Ему всё это наверняка доставляет удовольствие. Он остаётся непонятым гением, великим умом, мыслителем, чьи идеи переступают сами основы жизни, при этом никак не доказывая своё величие поступками. Он может говорить бесконечно. Беседа с ним, как зыбучие пески – вы делаете один шаг, просто, чтобы убедиться, и вас начинает затягивать, вы совершаете отчаянные попытки вырваться, вас тянет на дно ещё быстрее, крупинка за крупинкой рассыпается, и вы уже не чувствуете опоры. Вот, что такое беседа с Элайджей Камски. Бесполезно пытаться спорить с ним. У него на всё найдётся своё особенное мнение, которое превратится в целую теорию, где выигрышного аргумента просто не существует. Он всегда находится на своём поле, всегда играет по своим правилам. — Я хотел узнать, могут ли «Киберлайф» скрывать данные о некоторых моделях андроидов намеренно? Есть ли какой-нибудь секретный список, который остаётся известным лишь высшим должностям компании и к которому у меня нет доступа? — Коннор, Коннор, Коннор, ты же всего лишь их послушная левая рука, с помощью которой они вытаскивают из города девиантов и швыряют их в мусорку, чтобы скрыть факт того, что девиация становится повсеместным явлением.       Неужели ты думаешь, что они считают тебя кем-то достаточно важным, чтобы доверять тебе? Думаешь, они на твоей стороне?       Ты только инструмент для выполнения определенных... не хочу тебя расстраивать, но даже не самых первостепенных задач. — Значит, могут. Но как мне получить доступ? — Ну как же? Тут в дело вступает твоё любимое – нарушение закона. Придётся обойти правила, нарушить порядок, придётся совершить один предосудительный поступок, чтобы добиться правды.       Придётся влезть в башню «Киберлайф» и выкрасть данные у напыщенного Фридриха Кляйна. Пойдёшь на это? — Камски подошёл к андроиду почти вплотную и вперился взглядом во взгляд тёмных карих глаз. Казалось, он и сам хотел, чтобы Коннор сделал это, чтобы нарушил правила. Должно быть, это было своего рода игрой с самим собой – изменит Коннор себе или нет, изменит ли своей природе? — Нет, — без раздумий ответил Коннор. — Какой смысл в служении закону, если сам я этот закон нарушаю? — Для достижения более важных целей, само собой. Впрочем, ты вернулся в свою прежнюю колею: если свобода, то для всех, если правда, то вся, если закон, то безоговорочное его исполнение.       Похвально, ну, для тебя. Твой братец наверняка бы с этим не согласился, — Камски улыбнулся и сказал как-то совсем устало: — А то, что мы желаем обнаружить больше всего на свете... оно всегда перед глазами, — он ткнул пальцем в номер модели Коннора, там яркой надписью сияло «RK800». Очередная аллегория? Очередная насмешка? Загадка или прямое указание? Да кто знает этого одинокого безумца? Лейтенант Андерсон был чрезвычайно прав, утверждая, что беседа с Камски не приведёт ни к чему полезному, только отнимет драгоценное время. Пристыжать его и жалобить было занятием бессмысленным. Этому человеку совершенно плевать на тех, кто умирает там, в городе, по вине его же бесконтрольных машин. Для него люди – исследовательский материал, нескончаемая масса для экспериментов и опытов, дня него не существует разницы между человеком и андроидом. — Поверить в вечность мне помогла не программа Эмми Марстон и не осознание чего-то вне нашей материи, а любовь к человеку. В человеческой душе вечность, и эту вечность нужно оберегать, — не оборачиваясь к Камски, признался андроид и в сопровождении RT600 покинул зал с бассейном.