Ромашка

      Чанбин наблюдал за ним, фигуристом на катке, на протяжении длительного времени, исчисляемого годами.        Его мама всегда была строга к своим ученикам, она говорила, что те обязаны выдавать двести процентов себя на тренировках и все три сотни на соревнованиях. Одна малейшая ошибка — и фигурист оттачивает один единственный момент с этой самой ошибкой на протяжении получаса. Она всегда говорит:       — Мы не закрепляем ошибки, мы — избавляемся от них!       Каждую программу своих подопечных — парни это или девушки особой разницы нет — она доводила до идеала. И, конечно же, из-за этого многие не выдерживали её особого фанатизма по отношению к работе. Печально известная фигуристка, сломавшая однажды ногу, так и не сумевшая вернуться в серьёзный спорт после этого, она требовала безумств и медалей от них. И дети, пришедшие в спорт с блеском, огнём в глазах, уходили из него потухшим фитилем. Давление большого спорта, давление его матери — это то, что повлияло на их искреннюю страсть.       И Чанбин поистине восхищался одним светлым мальчиком, который оставался с его мамой даже дольше, чем она того требовала, дольше, чем это в принципе было необходимо. Он горел ярко, стремительно, но конец фитиля даже спустя года не наблюдался.       Ли Феликс, так звали маленькое горящее солнышко, среди давно потухших тучек. Время стремительно летело вперёд, и первое для него соревнование вот-вот должно наступить. Чанбин поражался уверенным движениям, исполненным с невероятной точностью под мамин счёт, а затем также, но уже под музыку. Нечто яркое, безумное, эмоциональное. То, что позволяло Феликсу раскрыться прекрасным цветком счастья, света.       В момент, когда мама позволила ему покинуть лёд, Феликс поймал взгляд Со на себе и, расплывшись в широкой улыбке, помахал ему в жесте приветствия. Чанбин смутился и всё же ответил робким взмахом руки.       Вечером перед соревнованиями Чанбин, после очередного прогона, захлопнул альбом и уверенно произнёс, смотря маленькому Феликсу в глаза:       — Удачи на соревнованиях, солнечный лучик.       Подуставший после тренировки, Феликс всё также, как обычно, улыбнулся, кивая. «Всё будет хорошо, ему светит золото!» — вот то, что думал в тот день каждый из присутствующих.       Чанбин был на них, тех соревнованиях, — это не было чем-то удивительным, ведь мама всюду таскала его с собой, потому что знала — её сыну нравится движения таких грациозных людей, нравится присматривать для себя новые референсы. Феликс встал в заключительную позу, Чанбин заметил блеск глаз, полыхающих пламенем отчаяния, и услышал мамин недовольный, разочарованный цык:       — Ромашка, чёрт!       Феликс вздрогнул и с непониманием посмотрел на неё, но после пристыженно опустил глаза в пол. В тот день он не взял наград, потому что не был стабилен на соревнованиях. Феликс был единственным из подопечных мамы, кто не взял медаль, оставаясь в одиночестве с двумя зафиксированными падениями.       В альбоме Чанбина появился немного кривой грифельный рисунок светлого, но не способного сдержать горестные слёзы мальчика.       В следующий раз он светил яркой улыбкой, отражающейся в глазах, и придерживал пальцами ленту с золотой медалью — в альбоме Со появился акриловый рисунок мальчика с россыпью веснушек на лице, глазами полумесяцами, золотой медалью на шее и букетом нежных фиолетовых астр, подаренных братом, в руках. А мама, пересекаясь глазами с Феликсом, безрадостно озвучила: «Ромашка».       Со временем, будучи на тренировках, Феликс приобрёл привычку общаться с Чанбином. В начале всего лишь пара фраз, затем какие-то дурацкие анекдоты, которые как-то всплыли в мозгу Чанбина, озвученные, чтобы хоть немного поднять Феликсу настроение (хотя бы от неловкого Чанбина), но тот смеялся, звонко ничего не боясь и дарил Чанбину уверенность. После Феликс стал говорить о своих переживаниях, а Чанбин жал лучик солнца к себе в объятья, гладил по голове, нередко пачкая светлые волосы графитом или угольком. И Феликс благодарно мычал, прижимаясь ближе. В объятьях Чанбина ему становилось в разы лучше.       — Госпожа Со вновь назвала меня ромашкой, ты знаешь, кто это такие? — спрашивает его однажды маленький Феликс, и Со, прекрасно зная, что именно имеет ввиду его мама, отвечает иначе.       — Это цветы такие, с белыми лепестками и желтенькой сердцевиной, такие маленькие солнышки с лучиками, ты на них похож, лучик, — кусочек уголька дрожит, зажатый в пальцах Чанбина, оставляя кривую, неправильную тень на портрете.       — Она не выглядит счастливой, когда говорит это, — Феликс прижимается к нему, утыкается лбом в плечо и вымучено стонет — лучик сильно устал после соревнований, но серебро, висящее на шее в качестве новенькой медали, не позволяет лёгкой улыбке сойти с лица.       — Она у меня просто солнышко не жалует, видел, какая она бледная поганка?       Феликс весело смеётся, скрывая это от всего мира с помощью нежных объятий Чанбина.       Когда Феликс становится старше, рисовать его становится даже более увлекательно. Видеть, как этот прелестный парень в лёгкую выдаёт на тренировках тройные аксели, а на соревнованиях не докручивает пол оборота, но всё равно стоит на пьедестале счастливый. Слышать, как мама перед или после — не важно — выступления повторяет одно и тоже слово, как смеётся и говорит Феликс с низким, бархатным голосом. Чувствовать что-то новое, находясь в длительных объятиях этого парня. Всё это позволяет Чанбину свободно дышать, продолжать рисовать и не отпускать своё вдохновение.       Но вскоре Феликс принимает решение уйти из большого спорта. Вовсе не как другие ученики мамы — с потухшим взглядом, нет — он уйдёт из него с гордо поднятой головой, с пламенем в сердце, с любовью к конькам, льду и ощущению полёта во время прыжков.        Феликс уйдёт на пике: сразу после очередной золотой медали, что по праву будет принадлежать ему, и госпожа Со с улыбкой на лице, слезами в глазах и почти материнской гордостью в голосе повторит:       — Ромашка, — но сделает она это ещё не единожды.       Чанбин будет ждать его на выходе со льда, сразу после идеально выполненной Феликсом программы, в нерешительности протягивая руки, приглашая в их традиционные и такие привычные объятья. Но вместо этого Феликс робко посмотрит в глаза и решительно притянет Чанбина за ворот кофты, сталкиваясь губами с чужими. И, расплывшийся в лужицу от нежных чувств, Со развернёт их, вставая спиной к наблюдающим и скрывая свой персональный лучик солнышка от чужих завистливых взглядов. И мама лишь покачает головой, понимая, что с Ромашкой они не прощаются, пусть тот и покидает спорт.       А после Чанбин нарисует, выбирая для холста исключительно яркие цвета акрила, прекрасного блондина с венком на голове, и браслетами на запястьях из подобных тому ромашек.       В фигурном катании «ромашкой» называют нестабильных на соревнованиях фигуристов, люди будто бы гадают по ромашке (чисто — не чисто — чисто), как же эта самая ромашка откатает свою программу. За много лет в большом спорте Феликс это и без Чанбина узнал, но всякий раз, когда его спрашивают — а почему он, собственно, ромашка? — Ли лишь отвечает, улыбаясь:       — Я цветочек, подобный солнышку!