"Растения Запретного леса"

      Весною зелень растёт избытком; зелень сочится со всех сторон, захватывая, подавляя, заливая собой все цвета, как краской — вот что такое весна. Есть ещё безбрежно голубое небо, пока ещё не выцветшее от солнца; но зелень — зелень это патриарх, это повелитель, это царственное ничтожество во главе всех цветов палитры (по крайней мере, в конкретное время года). Потом она покроется пылью и тоже выцветет, но весною от зелёного некуда деться: он окружает, остаётся разводами на коленках, отражается в поверхностях, всегда присутствует, куда ни посмотри — хотя бы на периферии, хотя бы на краешке визора твоего взгляда. Ты ему либо подчиняешься и принимаешь это цветовое бешенство в свою жизнь, либо отрекаешься от него, и тебе просто некуда деваться, кроме как запираться в доме, закрывать окна и ставни, и тихо ждать, пока эта природная вакханалия утечёт вместе с дождями, облепится пылью и перестанет давить на глаза своей угнетающей яркостью.       Северус родился в январе и, как большинство детей, встретивших при рождении мертвенную серость и смерть природы, ненавидел ахроматическую убогость зимы и поначалу, ещё в самой-самой невинной поре своего детства, когда окружающий мир перерабатывается в несознательной голове и приобретает форму мифа, мучительно ждал весны. В его представлении это было время жизни, когда после длительной тишины и мертвенного покоя зимы всё кажется наконец-таки ярким, пронзительным, сбивающим с ног даже. Любой другой человек, с тонкой чувствительной натурой, просто одурел бы от такого количества стимулирующих рецепторы восприятия ощущений, но — это же Северус. Чтобы хоть немного растопить ледяную броню брезгливости, жалости к себе и отвращению к миру нужны такие чувства, которые бы просто убили других, неподготовленных к ним людей.       Собственно, почему он никогда не влюблялся второй раз. Такие вещи с ним не происходят дважды. Иначе бы он просто сошёл с ума и точно потерял контроль над хрупкой рациональностью собственного мозга.       Нет, вполне хватит и одного.       Хорошие ассоциации, связанные с весной, выходили из-под контроля. Зелёного в жизни Северуса становилось слишком много: он отпечатался в глазах той, которая не забывается, окрасил холодным оттенком змеиной кожи флаг и цвета родного факультета, бурлил зельями, ложился в пальцы на травологии и дарил плоды познания — горькие и несъедобные, но, таки да, целебные. Из Северуса вышел бы талантливый герболог; жаль только, в обществе магов это не имеет никакого смысла, если ты при этом не работаешь на ферме — а Северус никогда, никогда в жизни не стал бы этого делать. Даже у него есть извращённое представление о гордости. Но да, глубокие познания в ботанике стало оплотом его карьеры зельевара: некоторые зелья невозможно приготовить в иное время года, кроме как в период цветения определённых ингредиентов, которые ни в коем случае нельзя засушивать.       А срывать их, как правило, приходилось весной.       Сейчас он, морщась от холода и сжимая оледенелые руки с покрасневшими фалангами, блуждал по Запретному лесу в поисках очередной травы-муравы. Разумеется, без сопровождения взрослых: Хагрида он презирал, а остальные непременно запретили головастому младшекурснику самостоятельный поиск — «ведь вполне достаточно студенческих оранжерей» (нет, чёрт возьми, недостаточно). Постепенное развитие собственных невесёлых размышлений привели его к закономерному, но всё-таки неожиданному осознанию: ведь магические цветы не то же самое, что цветы маггловские. От этого глупого откровения даже становится смешно. Волшебные цветы способны цвести хоть круглый год — и наоборот, появиться на часок после заката, а затем исчезнуть; они колют ядовитыми колючками, после которых остаются ожоги второй степени, и из их листьев можно плести крепкую, неснашиваемую одежду; они поражают невообразимым количеством лепестков, источают аромат человека, который тебе дорог…       Да, вот этот цветок. Plenus insidiosis.       Северус вышел на него случайно, когда понял полную некомпетентность преподавателя по зельеварению и сам взял в библиотеке книгу, на которую его как будто бы несознательно навёл Гораций Слизнорт — знаток зельеварения, но какой-то не серьёзный, не имевший мощного академического базиса и заинтересованного в коллекционировании студентов, а не в своём предмете. Там было интересное исследование: оно, к сожалению, занимало всего около сорока страниц, описывало эндемиков Запретного леса, среди которых есть и пухляк коварный — растение, используемое всего для одного зелья — и то в нём нет особенной надобности: он только усиливает действие Felix Felicis, но маги веками обходились без него, потому что ждать целый год листочек травы, сохраняющей целебные действия лишь ограниченное время… это нерационально. Но Северус, Северус искал тему для курсовой работы, и ему показалось перспективной идеей проанализировать растение, которое только и растёт, что под боком. Почему нет?       А то, что оно издаёт запахи, растравляющие душевные раны — ну что ж. Никто и не говорил, что магия — это легко и просто. А если бы и говорил, то Северус этому бы не поверил. Ничто не бывает просто, за свою сравнительно недолгую на тот момент жизнь он это запомнил хорошо.       Голова пытается справиться с… неприятными последствиями душевной приязни; формализм и канцеляриты позволяют немного снизить пафос и накал чувств. Это в семь лет Северус думал о «вечной любви» — сейчас его эмоции достигли такого накала, что словами не выскажешь, остаётся только реветь, реветь зверем, от ярости и безнадёги; а канцеляриты создают искусственную ширму, морально приемлемую форму того, чем эта безграничная, заполняющее существо махина должна быть. И вот, пока он думает об этом, руки продолжают работать: уже прошло время, когда весь сок растений находится в корешках — сейчас время стеблей и цветов. Вот они, брызжут соком от аккуратных надрезов ножичком, и сок у них — зелёный-зелёный, слегка прозрачный, но отдающий ярким оттенком, немного меняющимся в зависимости от освещённости. Но запах — запах plenus insidiodis уже запустил цепь ассоциаций, от которых теперь не отвертишься — не отвернёшься.       Падать в траву и дышать запахом только что пробудившись, готовых к опылению цветов. Это то, чего он никогда с нею не делал, но чего когда-то хотел в детском возрасте — когда ещё не столкнулся с естественными, но отвратительными для него самого реакциями организма. Утопать в цветах, растворяться в них, видеть среди молодой древесной листвы светящиеся, как у кошки, зелёные глаза — по деревьям она лазала лучше, чем он: позволяло недюжинное здоровье и атлетическое телосложение, укрепляемое свежим воздухом и всякими квази-спортивными инициативами. Мяч она, кстати, тоже гоняла всяко лучше Северуса. Это раздражало его и несколько раз приводило к некрупным ссорам, после которых она уделяла ему хоть немного больше внимания, как он и хотел, а потом снова понемногу отклеивалась от него, обращая внимания то на велосипед до деревни, то на беготню за белкой — и это сводило его с ума, заставляло рычать и орать в предусмотрительно мягкую и гасящую громкость крика подушку травы.       Почему она не видит, как ему плохо? Почему ей так интересны маггловские вещи? Она же другая. Она же как он…       Нет. Ни черта она не такая, как он. И с этим оставалось только смириться, поначалу наивно ревнуя её к спортивному инвентарю, животным и книгам, которые не он давал ей почитать, а позже…       О, Мерлин и все основатели Хогвартса.       Во время работы волей-неволей касаешься травы, окружающей каждое отдельное растение: кто сказал, что она мягкая? Кто, кто этот лжец — или дурак, утопивший за метафорой реальное ощущение от прикосновения? О, нет, она совсем не мягкая; в сравнении с осокой, быть может, но уж точно не сама по себе. Она как волосы, это правда; но волосы, за редкими, редкими ощущениями, упругие и жестковатые, иногда царапающие пальцы. Она… она разрешала порой касаться себя — и только страх Северус мешал спускаться ниже волос, хотя бы на плечи, покрытые двумя (тремя, девочки же) слоями одежды. Нет, они не мягкие, но — разве не это прекрасно? Разве не это отпечатывается в памяти и пробуждается, когда касаешься похожей фактуры? Они длинные и густые, и могли бы быть джунглями, если бы она была той рыжей леди из комикса, который Северус читал когда-то давно и забросил, поскольку больше не мог позволить себе покупать новые номера.       Шелест; вполне могут быть ветки, но это Запретный лес. Он карает тех, кто в нём неосторожен: а Северус очень, очень осторожен. Он успел бы произнести заклинание, но остановился, увидев окутанный природной таинственностью взгляд чёрных глаз и шевеление овальных ушей.       Это мог бы быть кентавр или кто похуже. Слава Мерлину, это только олень.       Олениха.       Лань?       Нет, просто олениха.       Непуганая, она принесла с собой аромат, который Северус только ощущал от пухляка коварного, но не находил ему словесного эквивалента: да, она пахла лесом, немного шерстью — не такой, какая растёт на мокрой псине, нет, это не отвратительная вонь дикого животного, а просто шерсть, которая ещё сохранила нотки тёплого тела, но ещё не получившая неприятную сухость статического электричества.       Они смотрели с ланью друг на друга: Северус, выросший на книжках про животных, готовился к появлению самца, а олениха, сверкая глазами, в которых также угадывалась дикая зелень, стояла на месте — и всё у ней казалось знакомым: тень и рыжий цвет шкуры, взгляд и пятнышки, как веснушки, рассыпанные по телу. Она наклонилась, сорвала plenus insidiodis, и зажевала его, не отводя глаз, в равной степени задумчивых и бессмыссленных.       Нет. Это не может быть она.       Олениха вдруг повернула голову на незнакомый шум, постояла секунд десять в полной тишине, а затем грациозно убежала, оставив немого собеседника в ожидании опасности и тревоге: от кого она умчалась? Кто-то должен тут появиться?       Нет. Никого тут не было.       Северус вдруг разрыдался: он не был расстроен или грустен, этих эмоций он давно не знал. Только злость, дикая, звериная злость, тоска и набухший на сердце гнойник разорвали его, и за ту минуту, что он опустился на колени и сосредоточенно колотил кулаком по земле, по траве, по цветкам этим уродским, Северус пережил все те мысли, что откладывал на потом — которое, видимо, и наступило.       Почему она общается с ним так редко?       Почему их споры такие… тяжёлые?       Почему ей перестали быть интересны уроки? Она же неглупая девочка, лучшая студентка на своём потоке, почему?       Почему она до сих пор не вернула ему книгу, она же её даже не читала?       Почему она её не читала?       Почему вчера, буквально вчера она впервые заговорила об этом… Поттере как о каком-то неплохом парне?       Почему.       Почему.       Почему.       Почему.       Неужели пропасть между их факультетами настолько значительна? Неужели так важно, что она хорошая, а он… из Слизерина?       ПОЧЕМУ ОНА НЕ ДОЧИТАЛА ТУ ЧЁРТОВУ КНИГУ?!       Истерика прошла, сопли вытерты, растения подняты, кое-как упакованы в обёрточную бумагу (а вот она бы сделала всё красиво), и — вперёд, домой, в Хогвартс. В тишине, слушая шуршание молодой листвы, травы под ногами, треска кустов, набухание стеблей, шелеста веток —       — и постепенно сходя с ума от идущего от корзины совсем не растительного запаха Лили Эванс.