На коленях перед принцем

Кому-то приходится в тягость склонять голову перед особой королевских кровей. Юнги в категорию эту не входит. Еженощно в покоях прелестного принца он стоит на коленях, клянется в верности и любви. Будет ли странным увидеть принца на коленях в ответ? Разумеется. Только ребенок знати не боится этого, не боится спуститься на пару уровней ниже, чтобы тоже клясться. Эти клятвы без слов, на языке действий. И просто на языке. Клятвы молчаливые, но заставляющие слушателя кричать, дрожать от того, что они, пройдясь по всему телу, выстреливают в сердце. Клятвы, обращенные в поцелуи, после которых колени долго хранят покрасневшие следы. Юнги о них не заботится. Не хочет терять напоминание того, как навстречу его действиям молодой принц зажмуривал глаза и прикусывал костяшки пальцев. Красные отметины на ногах напоминают, как эти самые покусанные пальцы вплетались в его волосы, заставляя еще больше растрепаться. — Ты сегодня рано, — цветет улыбка на лице, когда одетый с иголочки принц появляется в небольшой комнатке. — Короля с королевой увезла карета на прием. Большой бал состоится через два дня, — и принцу бы там быть, но кто не знает о своенравном юноше, которому даже отец с матерью не указ? Бал через два дня, а потом еще сутки в пути. Несколько полных дней и коротких ночей имеется на обещания, которые даются совсем тихо, на самое-самое ухо. — Ты закончил дела, Юнги? Больше никто не захочет потревожить сегодня?

***

Влажная кисть соскальзывает с подбородка, чтобы оставить дорожки на шее. Остатки краски украшают бледный холст, отмечают самые укромные места. Для художника большое счастье — отыскать материю, с которой удобно работать. И Юнги нашел. Полупрозрачная кожа принца сама впитывает оттенки, сама краснеет участками, помогая художнику превратить себя в картину. Тонкий длинный ворс отпечатывается мурашками, что добавляют нужный рельеф искусству. — Прекрасно, — шепчет мастер, наслаждаясь движениями тела, что тянутся навстречу его рукам. Поднимая кисть вновь, с нее опадает крупная капля, опускаясь прямо на низ живота. Тело в красках дрожит, ведь любое касание ощущается остро, резко, до спертого дыхания приятно. — Юнги, — совсем тихо говорит парень голубых кровей, стараясь быть не слишком изворотливым. Не хочет мешать своему мастеру творить. — Тише, мой маленький принц, — Юнги приглаживает разбросанные по ткани волосы и почти невесомо целует влажный лоб. Слишком горячий, но совсем не от простуды. И принц в самом деле ощущает себя маленьким. Будучи почти позабытым собственными знатными родителями, что любят частенько устраивать балы вместо провождения с сыном времени, Чимин зачерствел, рано вырос и обрел жесткость характера. В редкие моменты отец мог потрепать ребенка по волосам, называя ласковыми словами, вот только этого оказывалось чертовски мало, чтобы почувствовать счастливое детство. В юношестве Чимин хоть и не отбился от рук, но стал проявлять свой нрав, переча родителям. Не назло вовсе, нет. Просто он не желал быть тем принцем, за которого кем-то другим расписана его жизнь. Совсем заскучав в мрачных стенах и сбежав однажды ночью в ближайший поселок, Чимин удивился красоте его главной площади, что была совсем уж маленькой. Ему рассказали позже, правда, что все картины, которыми в ту ночь украшена улица, — явление временное. Выставка местного художника, выходца из бедной семьи. Принц обомлел, когда увидел самого мастера. Относиться к людям как к игрушкам или вещам не в его правилах. Но он не мог избавиться от мысли, что то, о чем он намеревается просить мужчину, совсем немного старше него, может посчитаться подкупом. Описания верного Чимин и сам не даст, если честно, но двигало им два желания. С первой секунды художник заставил охолодевшее за долгие годы сердце принца трепетать. Да так сильно, что не было сил держаться. Очень хотелось целовать, и целовать, и целовать… Чимин желал быть с этим творцом рядом, он бы постарался стать его музой. А если бы не вышло, то он просто сделал бы все, чтобы вдохновение мастера не угасало. И еще принц хотел помочь. Пусть его сердце загрубевшее, но оно есть. Работы мужчины настолько чудесны, что о них обязан кричать целый мир. Чимин бы смог поспособствовать. Король с королевой перечить не могли, когда сын привел неизвестного бедняка. Не было смысла спорить — упущенным оказалось время для воспитания. Чимин выделил художнику, Юнги, небольшую спальню, что оказалась совсем рядом с его покоями. Кажется, в ту ночь услышал весь дворец о порочности молодого господина. Скрывать свои желания, намерения и чувства Чимин не собирался, заявляя каждому смущенному взгляду прислуги и осуждающему родительскому о любви к молодому мастеру. Сам Юнги до жути боялся выходить из выделенной комнатки, переживая не столько за себя, сколько за Чимина. Кто же знает, как отнесутся здешние обитатели к таким заявлениям принца. Но годы шли, взгляды потеряли ноты осуждения. Просто смирились. Но чьи взгляды ни грамма из себя не пустили, так это Юнги и Чимина. С самой первой ночи единения они наполнились теплотой и доверием друг к другу, что крепчало с каждым мгновением. Количество любви нисколько не уменьшается, а будто даже наоборот. Когда Юнги приласкал принца, Чимин понял, что есть люди, которые позволят ему быть слабым и не отругают за это. Которые не ударят по этим слабостям, а прикроют собой, защищая. Трепеща в руках художника, Чимин открывал, отдавал себя целиком. Новый мазок кисти ложится близь соска, чем заставляет принца зажмурить до белых звездочек глаза и в неслышном крике распахнуть губы. Чимину кажется, что мастер создает из него нечто прекрасное, но все совсем не так. Для Юнги Чимин уже шедевр. Искусство, которое хочется запомнить в деталях, почувствовать каждой клеточкой. Принц позволяет, он разрешает пробовать себя, исследовать, стонами рассказывая о самых важных местах. Кажется, что Юнги знаком каждый миллиметр худого тела, каждый закоулок потеплевшего от любви сердца, но с каждым разом приходят новые подробности, которые собираются кончиками пальцев и бережно хранятся в душе. — Люблю… — уверяет принц, от беспомощности перехватывая чужую руку, что с кистью вновь застыла над его грудью. — Я люблю тебя. В искренности нет сомнений. Юнги знает, что маленький принц весь для него. Как и Чимину известно, что художник только для него одного. Когда худые колени от нежных пыток слегка сгибаются, разрешая продолжить творить искусство на новых участках, Юнги опускается на колени. Любовь парня заключается в стонах, которыми он отвечает на прикосновения, на все движения. А у художника свой метод доказать чувства. Он выражает себя без слов. Иногда через картины, иногда через глубокие поцелуи. Поцелуи, которые ниже, чем положено. Поцелуи, из-за которых затекают колени. Такие поцелуи, от которых принц оживает. Чимину не страшно вверить себя полностью лишь одному человеку. Он позволяет выцеловывать себя там доверчиво и открыто, не боясь боли. И боли не будет, только не от Юнги. Не от его мягкого языка и нежных пальцев, что самыми подушечками касаются самого сокровенного. — Мой принц, — оставляет след поцелуя будто где-то глубоко внутри. Язык художника извивается, в ответ извивается и сам принц, сползая с расстеленной простыни. Ладонь парня ложится на грудь, превращая аккуратный мазок краски у соска в грязное смешение оттенков. Только мастер не рассердится за порчу работы, нисколько не расстроится. Чимин может что-то изменить, но не испортить. — Добавь мне красок, пожалуйста, — просит творец, раскрывая дрожащие ноги чуточку шире. — Помоги закончить тебя. — и пальцем указывает места, где Чимину нужно постараться. Мягкой подушечкой очерчивая пупок, Юнги не останавливается, двигается. Чимин будто и правда с каждым мгновением все больше ощущает себя творением художника, будто подсознательно ему подчиняясь. — Мой маленький принц. И Чимин выполняет просьбу. Зацепившись за пушистые волосы и оттянув их назад, он добавляет работе завершенности. Краски на животе смешиваются с новыми белыми каплями, превращая картину в шедевр.