Сон охотника

"Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем". (с) На губах солоноватый привкус. В воздухе разлит железистый шлейф. Он усиливается от лихорадочного тепла, которое от меня исходит. — Проснись, охотник. Ночь еще не закончилась. Разве тебя не зовет луна? Луна. Такая огромная, тяжелая, давящая. Багровые отблески собора тянут к ней свои щупальца, вплетаются в потоки болезненного света. Конечно, она меня зовет. От этого зова сохнет во рту. — Ну, я пошла. На твоем месте я бы не задерживалась здесь надолго. Мне все равно, кто эта женщина, зачем она дает мне советы — мне даже все равно, где я. Соль и металл. От вкуса и запаха десны начинают зудеть. Здесь все им пропитано, и мое естество настойчиво требует хоть какого-то движения. И я двигаюсь, не замечая окружения. Все расплывается в багряных тенях, в смазанной черноте. У двери вижу странный топор. Топорище и лезвие равны по длине. В месте их соединения прочный шарнир — будто кто-то выковал огромную бритву, но вместо гладко бреющей кромки оставил хищные острые зубья. Рука сама тянется к шершавой рукояти, и она ложится в руку уверенно, будто всегда там была. Может, я давно сражаюсь этой штукой. Зов луны так силен, что заглушает голос прошлого. Значение имеет только железо и путь, который я им проложу. Струящегося сияния не хватает, чтобы осветить улицы. В некоторых домах за окнами угадываются слабые отсветы, но далеко не во всех. Брусчатка под моими ногами кажется скользкой: я иду по ней бесшумно, чуть пригнувшись. Каменные стены, башенки и стрельчатые арки порталов взмывают вокруг меня, словно нарисованные небрежными взмахами кисти. Взмах, еще один, еще — бесконечные лабиринты узких улиц и гулкое эхо чужих шагов. Очередной мазок кисти неведомого художника рисует передо мной площадь. На брусчатке пламенеют отражения факелов. Впереди хриплый хор шепотков и слабых вскриков. Влажные, мерзко чавкающие звуки доносятся от скопления огней. — Охотник! — хриплый визг раздается со стороны. Мне уже нет до него дела. Прыжок, и я влетаю в толпу. Но топор с лезвием пилы влетает в нее раньше. Алые росчерки гасят факелы — и отвратительные чавкающие звуки. Теперь я художник, и топор — моя кисть. Новый пейзаж в бордовых тонах гасит мою тревогу. Я вдыхаю воздух, ставший крепким и густым, и зуд в деснах успокаивается. На брусчатке одно человеческое тело — и с десяток шерстистых чудищ с неестественно вытянутыми мордами. Они в штанах и камзолах, даже в шляпах; вот только предсмертный оскал морд окрашен липким багрянцем. Их жертва смотрит на луну стеклянным взглядом. Я ускоряю свой бег. Следом за мной несутся псы с ободранной кожей — отвергнутые луной. Пара железных росчерков, и я снова петляю в одиночестве. Собор с огромным витражным окном вырастает передо мной неожиданно. Дверь приглашающе приоткрыта. Из черноты главного зала доносится хриплое дыхание. Десны снова зудят, луна подталкивает меня войти. — Я иду, — отвечаю я луне. — Моя охота не окончена. Ржавый визг сотрясает опоры собора. Исполинская тень у алтаря сверлит меня огоньками глаз. Вздыбленная шерсть колышется, будто в воде. Чудище настигает меня в один прыжок. Я рисую на черной шерсти свой новый алый шедевр, вот только каждый взмах дается все труднее. Зубчатое лезвие вгрызается в плоть жадно. Мне приходится с усилием отрывать его от трапезы. Зверь сбивает меня с ног ударом хвоста. Я встаю, но оскальзываюсь на чем-то темном и горячем. Когти вспарывают мне спину, и собор сотрясает новый ревущий визг. Закрываю глаза и не вижу, как луну заливает багровая волна. На сегодня это все. *** — Проснись, охотник. Ночь еще не закончилась.