Брачный период

Руки трясутся. Нет, это не его руки, точно не его – не слушаются, каменеют. Вены словно бы медленно льдом покрываются. Бок должен был саднить и кровоточить, но сейчас не ощущается ничего, кроме мёртвого оцепенения во всём теле. Человеческое строение, человеческое… Не могло так случится, не могло. Не сейчас… Лет 30 назад, до появления антропогенного мутагена – может быть. Но не сейчас, не сегодня. Он замечает пятна крови на тонких дрожащих пальцах – маленькие и такие мерзкие, что организм наизнанку выворачивается. Кузя часто моргает и снова вонзает взгляд в собственные ладони. Показалось. Никакой крови. - Товарищ офицер! - и рот не его, и голосовые связки чужие. Что-то невидимое сжимает глотку. – Не я убил его. Я не мог убить его. Тучный мужчина с нечувствительными лишними конечностями посмотрел на него довольно спокойно и будто понимающе, но сквозь влажную пелену слёз кузнечику показалось, что эти красные глаза полны дьявольского гнева, который до самых костей испепеляет его. - Пока ещё он не умер, - озадаченно сказал полицейский, потирая руки, облепленные приставучим шёлком. – Но скорее всего это случится. «Паук» неторопливо прошёлся по помещению и после недолгих размышлений присел на диван напротив Кузи. Весьма поэтично сложил руки перед собой, серьёзно всматриваясь в дрожащее антропоморфное насекомое. Пронизывающим голосом он начал медленно говорить: - На своей практике ни разу не видел, чтобы пчёлы сейчас теряли жало. Учитывая то, что оно у них видоизменено… В любом случае экспертиза показала, что пострадавший выпустил жало сам. Кузя в абсолютной растерянности и непонимании смотрит на полицейского. Нарастающее бешенство пытается вытолкнуть покрасневшие глаза из глазниц. «Паук», удивившись чужому недоумению, разъясняет: - Шанс того, что вас обвинят в убийстве, очень мал. Практически невозможен. Пока что. Кузнечик с трудом различал слова. Ещё сложнее было понять их значение. О чём говорит полицейский? В голове звенит собственное стрекотание. Что-то щекочет макушку – наверное, усики шевелятся. До ужаса запахло мёдом. Сладким и приторным, раздражающим… Какого чёрта здесь так отчётливо пахнет мёдом? - Вы должны подробно рассказать, что произошло. Сокрытие фактов ведёт к уголовной ответственности. - Свидетелей не было, - почему-то заметил Кузя и сам поразился своей способности так мыслить и говорить. – И Пчелёнка не допросите уже... Могу и соврать. Произнося чужое имя, он еле справляется с рвотными позывами. Снова этот запах, от которого голова кругом идёт. Что сказать? Подробно рассказать, что произошло этой ночью. Но что произошло?

***

Рука вверх движется, нагло лапая грудь и живот. - Прекрати, - холодно хрипит пчела, хватая пальцами чужую одежду. Ярко-жёлтая футболка тут же пачкается из-за нектара. Его руки всегда в нектаре. И лицо. И оголённые колени. Даже постоянно затекающая шея всегда сладкая от нектара или мёда. - Я просто… поцелую тебя! – Рявкает Кузя, перемещая обе руки на талию и без особого труда преодолевает чужое сопротивление. Руки Пчелёнка подтянутые и выносливые, но слишком уставшие, чтобы противостоять физиологически более сильному насекомому. - Не надо, - мягкий голос становится гораздо жёстче. Кузя слышит дрожащие нотки испуга и напряжения, но это останавливает его лишь на мгновение. Весёлая заливистая трель разносится по комнате. Тонкие вытянутые крылья приятно бьются друг о друга, а колени предательски дрожат. Кузнечик возбуждённо выдыхает, притягивая к себе друга. Очень сложно дотянуться до его губ – чересчур низкий, да к тому же вырывается. Кузя и сам рад бы остановиться, но собственные инстинкты словно бы тонкими ниточками привязались к костям и дёргают, дёргают, дёргают… - Если у тебя брачный период, то найди себе самку! – Уже с неподдельной яростью выкрикивает Пчелёнок и пинает друга по и без того подгибающимся ногам. - Зачем мне дети? – Возмущается Кузнечик и скользит пальцами вверх по спине. Касается нежных крыльев, и те в ответ начинают неприятно вибрировать. Жужжание. Недоброе и нервное, по-настоящему враждебное. Кажется, Пчелёнок ещё ни разу так не делал. Удаётся избавиться от одежды. Кузя губами скользит по кудрявым мягким волосам, неудобно нагибается, чтобы наконец коснуться светлого кружочка на горячей щеке. Пытается успокаивающе поцеловать, но это лишь до безумия пугает и злит вырывающуюся пчелу, и тот начинает яростно пинаться и колотить маленькими руками по чужой спине. Ещё усерднее работает крыльями, что позволяет ему слегка оторваться от земли, но это лишь помогает кузнечику удобно прижать его к стенке и жадно впиться в лакомые губы. Сладко, до одури сладко. Безумием захлёстывает разум, и даже удары не ощущаются совершенно. Провалы в памяти… Что происходит дальше?.. Пчелёнок вскрикивает. Вскрикивает очень странно, истерично. Выгибается, что есть мочи. Кажется, треск его крыльев на мгновение стал почти оглушающим. Вопль. Надрывный и жалостливый. Такой странный, что Кузя на мгновение замирает – сначала, чтобы убедиться, что всё в порядке. А позже от жуткого колющего жжения в боку. Тело немеет. Ядом пропитываются волокна мышц. Руки отпускают бедную пчелу, безвольно падают. Взгляд соскальзывает вниз. Гемолимфа. Отвратительный запах перемешивается с ароматом мёда. Тошнит.

***

- Не помню ничего, - он врёт, но состояние – слабое и безумное, спасает его от подозрений. К тому же передозировка слабым пчелиным ядом может сказаться на нём как угодно, и полицейский понимающе кивает головой. Что-то холодное по щеке стекает. Слеза, быть может. - Он выживет? - Вряд ли, - отрезает полицейский и снисходительно пожимает плечами. – Хотя увезли его живым. Кто знает, может, спасут. По невидимой трубочке вниз соскакивают воспалённые нервы.