Ледяные слëзы

Она была моей ненавистью и моей любовью одновременно. Ненавистью — когда побеждала. Любовью — когда была рядом. А так, официально мы всë время были подругами. А она при этом всегда улыбалась мне и была милой и доброй. В такие моменты я забывала всю свою зависть, всë раздражение. Я начинала сомневаться в самой себе. Я медленно вязла в нераспутываемой паутине собственных чувств. Это ужасно приятно и страшно отвратительно. Мы подружились, кажется, ещë во втором классе. Быстро, легко — как все восьмилетние девочки. Но дружили мы необыкновенно крепко, и обе этим гордились. Я уже тогда любила кататься на коньках и ходила на фигурное катание, и отчаянно упрашивала Настю пойти туда ко мне. А Настя — отчаянно упрашивала родителей. Я всë представляла, как она со своим острым подбородком, русо-рыжими волосами и вздëрнутым кверху носиком будет выглядеть в костюме, и всегда получалось, что — кошмар как красиво. Так и сбылось. В девять лет она пошла на фигурное катание со мной. В тот день я от счастья готова была визжать и хлопать в ладоши, а Настя так и светилась от радости. Начиналось всë как всегда замечательно — она оказалась очень талантливой и кружилась на льду не хуже меня. Между нами окончательно и нерушимо закрепился статус лучших подруг. Он был неизменим всегда — что в школе, что на тренировках, что в свободное время. И даже когда однажды в одиннадцать я поняла, что больше не хочу быть её подругой, он стоял твëрдо, железобетонной стеной. Даже когда еë лдьисто-голубые глаза впервые приснились мне ночью, мы были лучшими подругами. Я старалась быть еë подругой даже сквозь бешеный стук сердца и непонятное чувство в низу живота. Так было, пока нам не исполнилось по двенадцать. В тот день я поняла, что она давно превзошла меня. Тогда Настя заняла первое место в междугородном соревновании по фигурному катанию. Она как всегда была неотразима во всех смыслах, она блестела и блистала, и я почувствовала себя простой тенью. В тени кого-то восхитительного трудно ею не стать. Пока я пыталась пробраться к ней в толпе зрителей, меня толкали и пихали в разные стороны. Настя меня не заметила. Сначала я подумала, будто это она зазвездилась. Я даже обиделась. Сильно обиделась. Отыскала знакомую с фигурного катания и заговорила с ней. — …А она на меня даже не посмотрела! Она что, думает, что если она вся такая прекрасная, то можно и про подругу забыть?! — Лер… ты просто завидуешь. Последнее слово впилось мне в мозг. Я даже замолчала на некоторое время. — Ты ничего не понимаешь, вот что! Пойду… Не знаю, куда пойду. Я помню отдаляющийся шум болтовни, лëгкий холод и треплющий волосы ветер. Помню то, как горели обветренные губы. Помню бурю чувств, которая разгоралась внутри меня. И мысль. «Блять… Я завидую».

***

А Настя словно не замечала моих подозрительных взглядов на себе. Она была всë такой же весëлой, бесшабашной фантазëркой. Она улыбалась мне и улыбалась миру. А когда не улыбалась, плакала на плече у меня. И я ненавидела уже не еë. Я ненавидела себя. Моё настроение за долю секунды могло измениться от «Она тварь» до «Я тварь». Но, не зависимо от настроения, в зеркале я начинала видеть всë менее красивую каштановолосую себя. И меня это ужасно пугало. Я не знала, что делать. Кроме тихих истерик выходов я больше не видела. А Настю мучительно так хотелось и не хотелось видеть. Я… пробовала занять себя чем-нибудь кроме коньков. Например, все всегда говорили, что я отлично рисую. Но даже когда я изрисовала целый блокнот, получалось всё ещё не очень. Сейчас ничего не поменялось. Сейчас нам обоим почти по пятнадцать. Настя с каждым днём становилась всë более умелой фигуристкой и всë реже улыбалась. Я же, как по мне, так и осталась где-то на уровне своих тринадцати лет.

***

За окном всë было белое. Родители всегда говорили, что раз я родилась зимой, то моя судьба — покорять льды. Я тоже так думала. Раньше. Сейчас — уже нет. День предстоял насыщенный. Каждый мой день рождения мама с папой придумывали для меня какие-нибудь приколюхи, и сегодняшний тоже наверняка не стал исключением. Хотя мне не хотелось никуда идти и ничего делать. Я хотела бы просто спокойно посидеть дома. Примерно с три минуты поискав в бардаке моей комнаты расчёску, волосы свои я причесала и позавтракала яичницей с жареной колбасой. Пока что мне всë нравится. За столом родители постоянно на меня поглядывали, но оно и понятно. Даже немного интересно, что они придумали на этот раз. Я привычно положила тарелку в мойную раковину, и как раз сейчас зазвучал голос матери. — Лерочка, мы поздравляем тебя с днём рождения! — Она широко улыбнулась. Прямо как Настя. — Тебе исполняется пятнадцать лет, ты у нас уже совсем взрослая. Да, уже пятнадцать, а всë завидую подруге. Настя всегда терпеть не могла завистливых людей… — Почти половину своей жизни ты посвятила фигурному катанию… И мы с папой, зная, как тебе это нравится, решили сводить тебя на каток. Честно сказать, оно бы нравилось мне ещё больше, если бы не Настя. И если бы не моя ебучая зависть. Ну что ж, ладно. На каток так на каток. — А после катка мы вместе с тобой и бабушкой по традиции попируем! — сказал папа. — Торт «Наполеон»! Русские не сдаются! Он засмеялся, как будто это была смешная шутка. Я ради приличия улыбнулась. Скоро придётся выходить на холодную улицу. Ладно, пусть это будет хороший день. …Каток был небольшой. Кажется, я помню, как ходила сюда в семь лет. Мама с отцом взяли коньки на прокат, я же надела свои фигурные и вышла по дорожке из дощечек на лëд. Надо бы размяться. Каток представлял из себя обыкновенный прямоугольный участок земли, покрытый льдом и огороженный высокими бортиками, а в центре стоял какой-то столб, который был обвит гирляндами. Вроде бы новый год уже прошëл — ну да ладно. Людей было относительно немного. Возможно, это только пока. И очень непривычно было стоять на коньках в обычной одежде. Я даже чувствовала себя как-то неуверенно; поэтому, чтобы повысить свою самооценку, я начала изредка делать разные несложные элементы. Из-за этого на меня стали глазеть некоторые люди. Всë было нормально. Я несколько раз смеялась с родителями. Народу видимо прибавилось, и делать хоть что-то, кроме как просто ходить или бегать на льду, становилось всё сложнее. Но просто ходить было страшно скучно — поэтому я всё ещё упрямилась и пыталась что-то вытворять. И это было глупо. Очень глупо. Естественно, я чуть не грохнулась. А за руку меня поймал знаете кто? Настя! И это было не смешно. Хотя она улыбалась. Своей фирменной улыбкой, от которой мне обычно хотелось нежно таять. На миг она очаровала меня и в этот раз. Пока Настя, добро смеясь, не сказала: — Очень в твоём репертуаре делать подобные вещи на глазах у толпы! При этом она сама неуклюже быстро переступила с ноги на ногу, чтобы не упасть вместе со мной. И я разозлилась. Кажется, моя нервная система дала сбой. Я чувствовала бешеную смесь обиды, ярости и стыда, и всë это переростало в истерику. Губы задрожали. — Конечно! У тебя бы так никогда не вышло!.. Настя в непонимании перестала улыбаться. — Ведь ты у нас идеальная! Ты всегда всë делаешь правильно! У тебя по-другому быть не может!.. Она была идеальна только на коньках, но из-за того, что фигурное катание занимало слишком большую часть нашей жизни, она казалась мне идеальной во всëм. И это стало главным моим проклятием. — Лер… — Заткнись, прошу! Ты прекрасный человек и замечательная подруга, но я уже заебалась! Я дрожала уже вся. Если бы я могла смотреть куда-нибудь кроме Насти, я бы увидела, что за нами наблюдает куча людей. Если бы я могла смотреть куда-нибудь кроме Насти, я бы увидела, что ко мне уже идут мои родители. Если бы я могла смотреть куда-нибудь кроме Насти, я бы увидела, что какой-то мальчишка так загляделся на мною устроенный цирк, что чуть не упал сам. Я любила еë. Я люблю еë. Но я больше так не могу. Ощущая что-то мокрое на глазах, я повернулась к Насте спиной. — Стой! Ты можешь хотя бы нормально объяснить, что случилось? — Когда-то её голос ласкал мне уши. Сейчас он заставлял ещё больше дрожать. Я хотела куда-нибудь убежать. Чтобы не было Насти, не было этих ебучих коньков и не было моих блядских чувств. У меня не получится про неё забыть. Поэтому я запомню только еë хорошую. Не идеальную. Лучшее — враг хорошего. Дома я не ела торт «Наполеон». И родители тоже его не ели. Даже дома, даже в своей комнате я всё ещё дрожала. И из моих глаз, которые никогда не нравились мне своим унылым серым цветом, всë ещё текли слëзы. Истерика закончилась минут через двадцать. Всё это время мне звонила Настя. Я больше никогда не возьму ей трубку. За окном вяло летал снег. На стене тихо стучали часы. Я сидела на кровати, прижав к себе ноги, и смотрела в стену. В глазах всë ещё стоял образ Насти. Я даже ничего ей не объяснила. Раньше я не могла сказать ей, что завидую. Тогда она меня возненавидела бы. И я лишилась бы даже тех крох счастья, что ловила, когда любила её. Это было глупо. Это всё было слишком глупо, чтобы быть правдой. И я тоже была глупой. Я не умею любить. Поэтому единственным видимым выходом для меня оставался побег от любви. С тех пор я больше не ходила на фигурное катание. С тех пор я больше не смотрела на Настю.