Когда цветёт магнолия

Жизнь в императорском дворце, кажется, не останавливается ни на минуту: тихо выполняют поручения слуги, невидимо охраняет покой императрицы её личная сотня, часто просят встречи по различным проблемам даймё всех провинций — от ближайших до далёких. Императорский дворец гудит, как пчелиный улей, и жизнь в нём кипит и днём, и ночью. В императорском саду неподалёку от личных покоев жизнь, кажется, замерла. Недвижимо стоят многовековые сосны, видевшие не одно поколение правителей. Застилают землю белым полотном опавших лепестков отцветающие сливы. Набирают силу бутоны персика и сакуры. Вовсю цветёт магнолия, источая нежный аромат и окутывая дымкой весь сад — бледно-розовой, почти прозрачной в слегка морозном воздухе конца марта. Лишь редкий ветер решает потревожить тишину, играя с распускающимися листьями и перекликаясь с певчими птицами. В редкие свободные минуты Мэй прогуливается по саду, пытаясь не столько уловить крупицы умиротворения и спокойствия, сколько напомнить самой себе, какой сложный и тернистый путь остался позади и каким непредсказуемым он будет дальше. Чаще всего — ночью. Чаще всего — после очередного приснившегося кошмара, напоминающего о прошедших событиях. Вот и в эту ночь хрупкая фигура в жёлтом кимоно неспеша прогуливается среди растений, несколько нервно стряхивая окутывающую липкость нехорошего сна с кожи, пока не доходит до одного небольшого деревца, посаженного в глубине сада на краю того самого пруда, где были врата. Извилистые ветки едва касаются водной глади. Брезжит рассвет. Прошёл год, как она стала императрицей. Год, как они разрушили врата и победили Привратницу. Год, как погиб Кадзу, защищая жизнь Мэй и жертвуя своей. С тех пор многое изменилось — вместо разрушенных врат по приказу императрицы построили новые в память о всех погибших, которые тогда пытались отстоять дворец и спасти императора, в саду появились новые деревья. Эту магнолию Мэй сажала своими руками — как раз в том месте, где упала последняя капля крови шиноби. Она едва касается хрупких бутонов с малиновыми прожилками, на которые совсем неожиданно падает несколько слезинок — девушка коротко вытирает глаза краем рукава, невесело усмехаясь: что бы сказала госпожа Сумико? Наверняка бы напомнила, что гейши не показывают эмоций. Мэй бы сдержанно кивнула, а про себя б спросила: а императрицы? На ветку растущего рядом персика, посаженного в память о наставнице, опустился жаворонок. А что бы сказал Кадзу? Мэй часто думает, что бы он сделал или не сделал, что бы посоветовал в той или иной ситуации — поэтому и приходит в сад, чтобы рассказать, как идут дела во дворце, или спросить, как поступить в сложной ситуации. Никто не отвечает, но после этого всё равно становится легче. Сейчас Кадзу, скорее, ничего бы не сказал, как и обычно, — лишь без слов бы обнял, даря такое необходимое тепло и спокойствие. Как и тогда, в одну из немногих совместных ночей, когда кончики его мозолистых пальцев скользили по обнажаемой коже в тех местах, которые совсем недавно были скрыты нагадзюбаном. А после проводил вдоль выступающих позвонков, и она вздрагивала от неугасшей неги. Девушка дотрагивается до губ кончиками пальцев, так некстати вспоминая ласку этого хмурого мужчины. «Живи — и ничего не бойся», — так он ей сказал тогда, когда Мэй балансировала на грани яви и сна. Может, то откровение ей показалось? «Поплачь, пушистая, — слышится будто неподалёку, и Мэй медленно оборачивается, надеясь увидеть того, кому принадлежит этот голос, — легче станет». Но в саду — никого. Показалось. Снова. И Мэй плачет, пока никто не видит и пока в рассветных лучах она может быть не императрицей, а простой девушкой, потерявшей любимого. И только маленькое дерево магнолии знает об этом. Ветер — редкий гость в этот час — играет с полами кимоно, пробираясь внутрь и холодом кусая кожу. На востоке тонкая полоска света становится всё больше и больше, меняя цвет и разгоняя предрассветные облака. Лучи встающего солнца покрывают золотом всё вокруг и отражаются в воде пруда. Начинается новый день, и дворец снова загудит, наполненный жизнью, а Мэй будет править империей, храня в душе любовь к умершему ниндзя, которая греет сердце и заставляет идти вперёд, несмотря ни на какие преграды.