Танец.

Алтан оставляет бокал с каким-то шампанским на каминной доске, обессиленно осматриваясь, дабы не пропустить наличие в комнате еще кого-то. В ином случае надо было бы натянуть вежливую улыбку, слегка качнуть головой в качестве приветствия и, безусловно, завести какой-нибудь светский разговор о происходящем. Сейчас Дагбаев готов говорить лишь о чем-то не сложнее погоды за окном. Высокие потолки, колонны, все было слишком пафосным, чтобы здесь жить, так что спустя пару часов уже чувствовалась усталость, которую прикрыть едва получалось. Вечер был монотонно длинным, руки сменялись от пожилых до молодых, а лица сливались в одно ехидное, что так и норовило в чем-то обличить. Благотворительные вечера — хорошо, званные ужины — чудесно, корпоративы в компании — без проблем, вот только от первого до последнего стоило бы подобрать антонимы и с таким результатом Алтан бы согласился не задумываясь. Музыка едва слышно доносится из соседнего зала, где во всю проходит «безумно важное, Алтан, ты не можешь пропустить его» мероприятие, когда что-то в воздухе эфемерно меняется и напряженные плечи расслабляются под умелыми руками. Мышцы тают, позволяя наконец немного сгорбиться и опустить голову, чтобы пальцы прошлись по загривку, разминая. Вадим ходит едва слышно, несмотря на свои габариты, если специально прислушиваться, все равно не получается понять в каком месте дома он находится, тем более чужого, тем более у Юмжит. Но даже так, понять рядом ли Дракон то ли по опыту, то ли по аромату одеколона, который удивительным образом сочетается и с дезодорантом, и с запахом пота после очередного задания, у Алтана получается, чем он спустя время начинает гордиться. — Не подарите ли мне танец, Ваше Золотейшество? Хоть ответа Вадим еще не получает, руки медленно скользят вниз по плечам на талию, обнимая со спины, заставляя закатить глаза и едва повести корпусом. Это уже ничего не значит и оба знают, что ехидство прячет за собой почти благодарную улыбку за хоть какую-то скрашенную часть вечера. — Юма будет беситься. Алтан препирается нехотя, разворачивается и смотрит на поблескивающие в свете двух ламп и кажется десятки свечей, которые зажгли перед самым началом, глаза. Удивительным образом те меняли цвет то ли от погоды, то ли от освещения или настроения, и, хоть чаще Вадим говорил о том, что генетика напакостничала именно в коде у Алтана, Дагбаев мог с этим поспорить. — Ее здесь нет, ты достаточно поторговал лицом, — Вадим притягивает его к себе совсем-совсем близко, едва дотрагивается до виска губами и Алтана ведет. Искать их действительно вряд ли будут, да и никто не говорил, что сидеть нужно до победного, так, чтобы лицо треснуло от улыбки, а ноги держались не на костях, но штифтах. Может быть в другой раз будет лучше, получится просидеть и до завершающего гостя, покинувшего помещение, но точно не тогда, когда где-то рядом маячит что-то большое, что-то, что может в одних объятиях закрыть от всего мира. — Я не торгую лицом, — хмыкает Дагбаев, голову клоня в сторону теплых шершавых губ. Мелодия, состоящая из непонятной скрипки, режущей слух и находящейся в явно неумелых руках, наконец-то сменяется. Теперь в помещение слышится лишь звук тлеющих деревянных фитилей, тише, нежели бы зажгли камин, но намного приятней. Можно даже и без музыки, просто в тишине, шаг за шагом вычерчивать квадрат, тихонько разделяя один на двоих воздух. — Давай свою лапку, — шепчет Вадик и голос его Алтана завораживает, приятно хрипит на самое ухо, словно проводник увлекает за собой, и бесконечно греет, так, что отказаться и не получается, а пальцы почти сразу берут в плен чужие горячие ладони. Дракон волшебным образом всегда умел сохранять температуру тела выше среднего. Об него было приятно греться и в постели, и в холодном зале, поэтому сейчас хотелось залезть чуть ли не под саму кожу, чтобы остаться там в безопасности и спокойствии. Чтобы не трогали, чтобы не злили. Контраст настолько сильный, что Дагбаев на пару секунд засматривается на то, как сам перебирает чужие пальцы, ведет кончиками подушечек, очерчивая мозоли от оружия, и медленно подносит руку Вадима к своим губам, оставляя на ладони целомудренный поцелуй. Тот удивленно приподнимает брови, но не отходит, лишь жадно прослеживая каждое движение. Пианино, приятно разлившееся на фоне, только способствует тому, чтобы спустя секунду вернуть руку на место и опустить голову на чужое плечо, носом зарыться в воротник выбеленной рубашки, сменившей привычную красную майку. Раньше позволить себе такое было нельзя, нельзя было и допустить того, чтобы крутили тобой как тряпичной куклой, чтобы можно было прижаться к кому-то, прикрыть глаза и забыть о постоянном напряжении. Только субординация и ровная спина. Теперь все ощущалось лучше, «закончились стадии принятия», — как говорил Вадим, до этого из одной в другую сопровождающий его через каждую. «Ты сам через них прошел», — вторил ему Дагбаев, морщась, потому что тогда приходилось держать все свое внутри, чтобы подальше, чтобы испуганно не подскочить и не узнать, что случилось. — Не усни, золотко, — усмехается Вадик, противореча себе и спустя секунду зарываясь носом в надушенные волосы, сложенные сейчас в какую-то причудливую прическу. Покрывает поцелуями прядки, сжимает жилистые пальцы, словно сам хочет куда-то глубоко под сердце, это желание у них точно совпадает. Дракон тяжело дышит ему на ухо еще пару секунд, когда Алтан все же отстраняется, но только для того, чтобы уложить голову Вадика себе на плечо и поменять их местами. Так удобней и точно правильней. Так можно без зазрений совести провести вверх рукой по чужой спине, вернуть поцелуй в висок и прикрыть глаза. — Мы топчемся на месте, — едва слышно усмехается Вадик, — это не танец. — А мне и так нравится. Руки на талии Дагбаева сжимаются только крепче, негласно соглашаясь с происходящим. У них еще будет возможность станцевать что-то более ритмичное, сейчас не хочется. Сейчас можно не следовать такту, не волноваться, если кто-то зайдет. Сейчас правильно ощущается чужое дыхание в шею, а каждое прикосновение отпечатывается внутри, оставаясь там. Сейчас можно не думать, не искать двойного подтекста в чужих словах, можно даже не говорить, чтобы тебя поняли, чтобы в следующую секунду посмотрели прямо в глаза, отблескивая едва видной усталостью от долгого дня, но таким правильным его завершением, и накрыли губы своими. Поцелуй ленивый, они не останавливаются, все еще кружа под высокой темной люстрой, лишь приходится едва приподняться на носочки для удобства. Руки, оплетающие тело, прижимающие ближе, слишком хороши даже через одежду. Можно не спрашивать, как лучше, чтобы знать точно, как обнять, как едва прикусить чужую губу или положить руку на щеку, чтобы медленно огладить кожу, а внутри все перевернулось от родного взгляда. Не хочется совершенно, чтобы вечер заканчивался, чтобы музыка постепенно угасала, а гомон чужих голосов сменялся привлекательной тишиной. Танец не первый, но и не последний, поэтому, когда они останавливаются, лишь легкая грусть трепещет где-то внутри, исчезая с накинутым на плечи пиджаком и возможностью еще пару секунд наслаждаться любимым жаром.