Вороное перо: реинкарнация

             Я любил ее и одновременно ненавидел. Сам не знал почему испытывал к этой девушке самую настоящую черную ненависть, которая только могла родиться в моей душе. К слову, до нашего знакомства, я даже и не знал, что способен испытывать столь сильную эмоцию.       Я задавался вопросом: «Ненависть из-за чего?» В душе чувствовал, было что-то совершенно непростительное... Но не понимал что. Вроде бы в голове и крутилось нечто, но в тоже время и не осязалось совершенно. Словно я забыл.       Но... тогда зачем с ней общался, жил, да и вообще имел что-либо общее? Честно говоря, я до сих пор не знаю ответа на все это. Может быть, виной тому такой простой термин, как «любовь»?       Не знаю, но понимаю лишь одно...       Меня правда тянет к Итами. Какими-то странными невидимыми канатами.       Смотрю в ее черные глаза, обрамленные пышными ресницами. На длинные прядки, выбившиеся из пучка на голове, и так задорно завивавшиеся от горячей влаги душа. Замечаю, как активно ходит ее грудь, облаченная, как и весь корпус, в большое белое полотенце.       Глубоко вдыхаю витающий в воздухе такой приятный запах женского малинового скраба и молочка для тела.       — Прости меня, Шуичи, — шепчет она, немного шаганув навстречу босыми стопами. В ее руках мой баллон для бритья.       Пустой.       — Моя пена закончилась, пришлось взять твою, — оправдывается она. — Но и в твоей, как оказалось, тоже оставалось немного... Прости, Шуичи, я, правда, не знала, что у тебя заканчивается.       Просит прощения.       Знает, что я... могу вспыхнуть от любой глупости, даже от пены, которую так легко можно купить.       Моя ненависть к этой брюнетке безгранична. И, мне кажется, что она сама чувствует это...       Поэтому... и ведет себя в подобных ситуациях так, что мое черное чувство заметно притупляется — на смену приходит другая эмоция:

что это все увеселяюще странно —

      Итами внезапно льнет ко мне. Касается меня. Целует в губы сначала робко, затем напористее — более дерзко, жарче, пошлее. Проводит пальцами по моей голой груди, соскам.       Я не могу быть спокойным, ведь я все-таки люблю Итами.       И она меня... изрядно возбуждает. Очень сильно.       В ее руках уже нет баллона. На ее теле уже нет полотенца. И моя рука уже тянется к резинке, что держит пучок волос на ее голове, но... резко останавливаюсь: улыбаюсь сам себе, что ее распущенные волосы могут потом мешать — уж лучше пусть будет так.       Я люблю Итами.       Касаюсь ее самых сокровенных и желанных мест. Она же едва стонет от этих контактов, мычит сквозь чувственный и почти непрерывающийся поцелуй.       Как вдруг... толкает меня в спальню.       Пихает меня на кровать.       Устраивается у моих ног, начиная развязывать завязки на моих домашних полуспортивных штанах. Я же отбрасываю назад голову, усмехаясь тому, что хорошо, что не снял резинку с ее волос.       Спускает мои боксеры...       Шумно выдыхаю, когда чувствую на себе ее губы...       — Итами... — шепчу разгоряченно...       Произнося ее имя, который раз ловлю мысль, что оно должно звучать как-то иначе... Но как? Не помню... Правда — не помню. Все, что есть в моей голове, это:

Итами Учива — моя жена.

Моя любимая жена, которую я безумно ненавижу.

      Помню и то, как она впервые появилась у меня на работе: черная тушь была размазана от слез на бледном испуганном лице, а в дрожащих женских руках едва шевелящаяся и несколько окровавленная ворона.       — Я случайно наехала на нее на своей машине, — выпалила Итами, шумно всхлипнув. — Не заметила ее под колесами. Помогите, пожалуйста! — и внезапно залилась обильным плачем.       Производя реанимационные действия над птицей и накладывая в последствии на переломанное крыло шину, я все задавался вопросом, почему эта девушка так сильно переживает по поводу живности. Ведь, в основном, люди в подобных ситуациях более сдержанны в своих переживаниях. Предположил, что она такой же ветеринар, как я... Но вряд ли... Тогда бы она сама смогла справиться с этой всей бедой.       — Каркуша жива, — тогда изрек я с улыбкой, передавая завернутую в полотенце птицу, — с ней все будет хорошо, правда, в дикую среду пока нельзя выпускать совершенно. Необходимо поухаживать за птицей сначала дома, может быть, даже наведаться в ветклинику для профилактики. И если все будет хорошо, то смело можно будет выпустить Каркушу на волю где-то через недели две-три.       — Хорошо, я все сделаю! — замотала Итами головой, ласково прижимая к груди живой сверток. Но я все еще видел, как глазах девушки до сих пор стояли слезы.       Было любопытно, что брюнетку совершенно не испугал намеченный уход за больной дикой пернатой. Для меня такая реакция была чуждой — обычно люди пытались сбагрить животное на попечение ветеринарки или что-то подобное... А тут же...       — Я выпишу рецепт, — говорил, все продолжая наблюдать за реакцией Итами.       — Да, будьте добры, пожалуйста, — дрожащим голосом выдохнула она. Однако мне почему-то показалось, что теперь ей стало несколько спокойней. — Из пипетки кормить придется?       Внезапно. Вопрос. Дельный и сугубо профессиональный. Такой, что поставил меня в тупик. «Кто эта девушка?» — подумал я, и, видимо, все мои думы отразились на лице.       — Я орнитолог, — пролепетала Итами, внимательно глядя на меня своими заплаканными глазами.       Орнитолог, наехавший на своей машине на ворону. Да. Теперь причина столь сильных женских переживаний была предельно ясна. И, в принципе, я был солидарен со всеми этими чувствами. Сам ветеринар.       К слову, Итами очень хорошо ухаживала за вороной: самостоятельно и даже не игнорировала визит в ветклинику.       Я видел, что пернатая шла на поправку, хотя с крылом все-таки были некоторые осложнения. Мы с Итами долго пытались вылечить, решить эту проблему крылатой. И пока решали... как-то так вышло, что начали встречаться.       Чем больше и ближе я узнавал Итами, тем отчетливее мне казалось, что знаю ее чуть ли не сотню лет.       Помню тот вечер: я согласился провести с Итами ночь на природе в палатке, чтобы ей было не так страшно наблюдать за совами в дикой природе — Итами нужно было сделать какой-то отчет по поведению этих хищниц в сумраке.       Холодно. Мы кутались в толстые пледы, даже будучи в куртках.       — Итами... — позвал ее я, хоть и смотрел на звезды под уже привычное уханье сов, — мне кажется, что знаю тебя вечность.       — Правда? — тихо шепчет она. Ощутил, как нежно она посмотрела на меня сквозь весь бархат ночи. — Знаешь, у меня точно такое же чувство... С самого начала, тогда, когда увидела в ветклинике вывеску на двери — «Учива Шуичи». В душе почувствовала странное тепло... поняла, что этот человек однозначно сможет мне помочь и помочь вороне. А если же и нет, то... не оставит...       — Может быть, мы были знакомы в прошлой жизни? — внезапно почувствовал напряжение на ее последних словах. Такое гнусное, едкое и невозможное. «Не оставит»...       — Может быть.       Теперь в который раз прикрыл глаза, задерживая дыхание — в душе трещит от бьющих эмоций и чувств. От всего того, что разливалось по телу в тех местах, где касалась сейчас Итами: когда ее рука скользнула по моему возбужденному органу, а язык прошелся по шву внизу, когда коснулся яичек — я дернул головой.       — Стой... иначе, — шепчу почти бессильно.       Итами покорно останавливается.       Я с трудом заставляю себя посмотреть на нее. И не вижу ничего, кроме ее похотливого взгляда, улыбки... Итами спешит ко мне, ублажает жарким поцелуем в губы. Грязным, пошлым, но таким манящим. Нависает сверху, расставляя свои колени по бокам от меня. Свободной рукой направляет мой орган в свое лоно, дразнит. Кровь бьет по ушам.        В душе нечто шепчет, что все происходящее — какая-то несуразица. То, что между мной и Итами быть никак не может.       Но так было. Уже много раз было.              Захватив кожу ее губ, с трудом сдерживаю рвущиеся наружу стоны. Заменяю их шелестящим дыханием через нос и почти болезненным поцелуем — происходящее пьянило своей нереальностью.       Нравилось. Нравилась.       Итами прерывает поцелуй, обдавая мою щеку горячим дыханием, улыбается, глядя сквозь томную пелену: насаживается на меня. Почти сразу неспешно подмахивает бедрами. Дразнит и... тем самым раздражает меня.       Специально?       Тяжело думать. Очень тяжело.       Место есть лишь чувствам: любви и... ненависти.       Сам не знаю почему, именно в этот кайфовый момент последнее постепенно расползается в моем сознании.       Грубо поддаюсь вперед и в бок: перекатываемся так, что вжимаю Итами теперь спиной к постели. Ловлю ее беспокойный взгляд. Но тут же двигаю бедрами резко так, что она закусывая губу, отбрасывает голову назад. Тяжело дышит, давая в себе пошлые стоны. Ведет себя так, словно боится быть услышанной, пойманной, раскрытой.       Обманывает.       Еще одно мое движение прежде, чем замираю.       — Шуичи... — тихо лепечет она, едва открывая глаза. Чувствует, как я, обнимая ее немного заходящие мне за спину колени, притягиваю их к ее красивой груди...       Как выхожу из нее... чтобы войти вновь, но же под другим углом.       Итами вздрагивает и...       Наконец, жалобно и тихо стонет.       Зажмуривается.       Не сразу подстраивается под мой нарастающий темп.       Комкает пальцами простыни, скользит ими по мои плечам, царапает.       Раздражает. Бесит. Гневает.       Кратко стонет в оргазме — почти сразу подавляет звук собственного голоса. Но я вижу ее откинутую назад голову, открытый рот, плотно закрытые глаза и небольшую морщинку между бровями. Чувствую, как Итами крепко прижимается ко мне, сжимая меня внутри. Через пару толчков кончаю сам — наваливаясь сверху на Итами, чувствую ее пульсирующее лоно...       Она лежит на боку ко мне лицом. Но я знаю, что она не спит. Внимательно разглядываю ее красивый и спокойный лик.       — Прости меня, — шепчет она, — Шисуи... — внезапно распахивает в страхе глаза: — Шуичи-Шуичи-Шуичи, — спешно лепечет, поправляясь.       Я поднимаюсь на локте, заглядывая в ее черные перепуганные очи.       В этот момент можно было бы обвинить жену в измене или чем-то подобном, но это имя «Шисуи» показалось мне смертельно родным — словно меня самого так звали.       Валюсь обратно на подушку:       — На этот раз прощу, Итачи.

      Сам не знаю, почему назвал ее именно так.