Love is Death

                    

†

      

[Joshua Kyan Aalampour — Waltz of he Knells]

             Под мерный стук склянок и тихие перешёптывания, бурление в котелках жидкостей и скрип перьев по бумаге, Сону, уставившись в мутное окно, задумывается крепко о своём. Совсем даже не далёком. О том, как большие бледные ладони нежно держат его горящее лицо. О том, как сладко-ванильного цвета волосы ощущаются под его пальцами, пока он перебирает их ласково. О том, как глаза лисьи, по-настоящему лисьи, смотрят на него со всей безграничной любовью, лучаясь ясным солнцем и отражая его широкую улыбку. Как эти самые длинные бледные пальцы стучат по его парте, заставляя дёрнуться и встряхнуть головой, возвращаясь к зельеварению.       — Простите, профессор Мин, — торопливо бормочет он, получая тычок от соседа по парте, которому приходилось делать всё одному.       — Опять в облаках витаешь? — шипит Чонвон, впихивая в неслушающиеся пальцы Сону перо и пробирку с зелёной жидкостью.       — Ничего я не витаю, — дует он губы, хмурясь и пытаясь понять, что сейчас нужно сделать.       — У твоего мозга так вингардиум левиосса разовьётся скоро. Улетит и не заметишь. Цокая языком, Чонвон выхватывает пробирку обратно и по капле вливает жидкость в дымящийся котелок. Пока Сону, сдерживая глупый смешок, кусает губы. Глупая шутка, но на волне его хорошего настроения, она отзывается в нём приятной щекоткой и забавой лёгкости. Несмотря на то, что сидят они в мрачном кабинете зельеварения, свет в который попадает лишь через одно единственное окно, в котором стёкла давным давно не отмываются. Несмотря на то, что они, вообще-то, серьёзный факультет Слизерина, и подобное поведение больше относит Сону к легкомысленным Хаффлпаффцам. И лишь только тяжёлый до ощутимой изжоги в горле взгляд — то, что останавливает Сону от последующего смешка и вообще какой-либо улыбки. Он ощущает его пепельным затылком. Он его на себе испытывает уже целых полгода, а последних три месяца как-то особенно остро. Как будто обладатель тёмно-зелёных ядовитых глаз знает его страшный секрет. Как будто он его за это испепелить, изжить пытается на месте. Распять и захоронить. Сону ёжится, неприятно, поправляя машинально мантию на плечах и стараясь сосредоточиться на том, что делает его одноклассник.       — Ты сам не свой последнее время, — шепчет Чонвон, записывая какие-то цифры в блокнот Сону. — У тебя всё в порядке? Сону кивает спешно и молчаливо. У него, если не считать пристальный и колючий надзор другого одноклассника, сидящего через две парты позади, всё не просто в порядке. Прекрасно он мог бы сказать. Прокричать, как чудесно! Потому, что…любовь, разве не самое прекрасное, что может сотвориться с нами в этой жизни? Любовь всеобъемлющая, искренняя, такая светлая и яркая, затмевающая всё вокруг. И пусть запретная, неправильная и опасная. Главное ведь, что взаимная, да?       — Через пять минут, — раздаётся по классу урчаще-низкий голос профессора, — сдаёте блокноты и котлы. И Сону невольно дёргает уголками розовых губ в смущённой улыбке, когда взгляд его сталкивается с золотисто-карими лисьими глазами. Лишь на дне которых, за всей строгостью и серьёзностью, и только он — видит то же, что искрится в глазах, он знает, его.       — Списывай быстрее, Сону, — вновь толкает его локтем Чонвон, подталкивая свой блокнот и завершая кипение жидкости в котле, помешивая варево одним лишь движением палочки. Сону пишет. Опустив низко голову, пальцами крепко сдавив перо и скрежеща им по желтоватой бумаге. Он списывает бездумно все показатели, слова и пытается даже вырисовать картинки пробирок. Он не двоечник, не легкомысленный глупец или лентяй. Просто сегодня понедельник после таких выходных, в которых оставаться хочется ещё на целую бесконечность. Просто вся его голова сегодня, к сожалению, вместо учёбы занята пляшущими по бледной коже лучами солнца, втиснувшимися сквозь приоткрытое в спальне окно. Ленивой улыбкой и урчащим в самое ухо шёпотом. Крепкими объятиями и несмолкающими словами о таком трепетном и важном. Он успевает дописать последние строчки аккурат в тот момент, когда по классу разносится общий шорох мантий, хлопки закрывающихся блокнотов и шипение потухающего под котлами огня. Втискивает Чонвону в руки своё и стряхивает со стола вещи в портфель. Он не торопится поскорее убраться с урока, он бы, честно, остался там навеки. Но лишнее привлечение внимания — ни к чему. Хотя порой ему и кажется, что он и так уже с головой себя сдал давно.       — У всех, кого жидкость получилась не изумрудного цвета — незачёт, — командует профессор, принимая от учеников стопки блокнотов. — Пересдача в выходные, как только вывесят общее расписание. Сону едва ли не носом засовывается в их с Чонвоном котелок, чтобы проверить, на что одноклассник шипит, отдёргивая его, как глупого котёнка за шкирку назад.       — С ума сошёл что ли! — лупит тот его по плечу. — Это нельзя вдыхать вот так! У нас всё получилось, уж можешь во мне не сомневаться. Но когда-нибудь, — наставляет Чонвон палец, — я намеренно подставлю твою мечтательную задницу. И будешь пересдавать.       — Спасибо, Чонвон-а, — улыбается Сону виновато. — Просто…выходные. Понимаешь? Вздыхая как-то особенно тяжко и вешая на плечо портфель, Чонвон оглядывает Сону, как нездорового. Но кивает, поджимая губы.       — Понимаю, ага. Только давай в следующий понедельник, ты будешь пропадать в мыслях о выходных где угодно, но не на зельеварении?       — Обещаю, — выставляет Сону мизинец из-под длинного рукава мантии с малахитовой окантовкой.       — И как ты только в Слизерин-то попал, — бормочет Чонвон, подцепляя мизинец Сону своим. — Идём. На трансгрессию к профессору Паку тоже лучше не опаздывать. Сону и сам порой изумляется, как мог он, при всей его чистейшей душе, попасть в Слизерин? Не чистокровный, беззлобный, бесхитросный и открытый. Невинный. Но умный, в самом деле жутко сообразительный и слишком изобретательный, в хорошем смысле. По старым обычаям — из Слизерина выходцы сплошь тёмные, мрачные, опасные. В нынешних же реалиях — сообразительность и гениальность, несмотря на поведение и характер, — вот то, что действительно ценится при определении. Сону бросает взгляд на профессора Мина. Который тоже, в общем-то, окончил десять лет назад факультет Слизерина. При всей его пусть и строгой, но мягкой внешности, при всём его спокойствии и отсутствии лютой злобы, что присуща была предыдущим преподавателям. Он также выходец Слизерина, один из лучших, к слову. Сону приходится, оборачиваясь к двери, задеть взглядом и одноклассника. Из-под угольно-чёрной прямой чёлки на него смотрящего в упор своими убийственными тёмно-зелёными глазами. С бледно-серой, как у самой Смерти, кожей, пролёгшими до бесконечности под глазами тенями, осунувшимся худым лицом и челюстью острой, о которую одним лишь взглядом порезаться можно. Искусанными тонкими губами неизменно сжатыми в ровную линию. Он был тем самым прототипом классического в былые годы Слизеринца. Нелюдимый, молчаливый, пугающий. И почему-то именно Сону так не повезло заполучить его себе в безмолвные наблюдатели.              

†

      

[Snow Ghosts — Time Listens]

             Полгода. Это продолжается вот уже полгода и становится только тяжелее. Тёмно-зелёные глаза преследуют Сону всюду. На общих занятиях, в обеденном зале, на территории во время прогулок. В холле факультета особенно. Но никогда ещё за всё это время его не ловили в полумраке спального коридора, словно коршуном загоняя в угол меж плотно закрытых дверей, заставляя дрожать внутренне и сжимать палочку, спрятанную в рукаве мантии.       — Привет. Фигура Чонсона закрывает его крохотного всем собой, несмотря даже на то, что и сам одноклассник эфемерен. Худой, как щепка, но жутко высокий. С отсутствием каких-либо мышц на тонких длинных руках, но широкоплечий, как кривая вешалка. И даже голос столь же мрачный, сколь и внешний вид. Пробирающийся неприятно под кожу скользкими змеями.       — Привет.       — Я хотел бы попросить тебя помочь мне с трансгрессией, — голос сипловатый, ломкий, словно Чонсон сейчас закашляется и замолчит навсегда. Поэтому ли он так часто молчит?       — Ты знаешь, что нам нельзя трансгрессировать вне занятий, — жмётся плотнее лопатками в угол Сону. Как загнанная в него мышь.       — Мне не нужно никуда сбегать, — морщится Чонсон, как от боли. — Мне просто нужно научиться делать это. В принципе.       — Я видел тебя на занятиях. Ты неплохо справляешься. Сону не жалко помочь. Сону страшно помочь именно Чонсону.       — Я трансгрессировал в Запретный Лес на прошлом занятии. Профессор Пак едва не содрал с меня три шкуры.       — О… Он никогда не задумывался о том, как Чонсон учится. Потому, что и без того мыслей о нём хватало. Но, чтобы всё было настолько плохо… Сону поджимает губы. Он знает, кто точно его за помощь по голове не погладит. Он знает, что и сам ужасно рискует в этом своём альтруистичном больном поступке. Но таков уж он. И при всей ощутимой кожей опасности, он кивает осторожно, сдаваясь.       — Завтра днём, после обеда, — тихо говорит он. — Можно попробовать.       — Я буду ждать на заднем дворе у фонтана. Чонсон не благодарит. Не прощается. Просто разворачивается, оставляя за спиной шлейфом взвиваться чёрную мантию, и уходит. Лишь тогда позволяя пальцам Сону расслабиться вокруг крепко-накрепко стиснутой палочки. И выдохнуть.       

*. *. *. *. *. *

      Возможно, он излишне предвзят и накручен собственными дурными мыслями. Возможно, Чонсон просто такой сам по себе мальчишка. И Сону кажется просто, что тот следит за ним, когда им просто часто приходится бывать в одних и тех же местах. Кажется, потому что внешность Чонсона не располагает к добродушию и открытым объятиям. Кажется, потому, что при свете дня и спрятавшегося за высокими кронами деревьев солнца, Чонсон выглядит не пугающим, а жутко болезненным. Слабым, нуждающимся и беспомощным. Сгорбленный слегка всей своей долговязой фигурой, рассматривающий пугающими тёмно-зелёными глазами свою чёрную палочку из драконьей чешуи. Вскинувший голову, едва заслышав цокот каблуков Сону по выложенной ровным камнем дорожке. Взгляд его просто слишком глубокий и цепкий. От этого очень не по себе.       — Готов? — сходу спрашивает Сону, останавливаясь на небольшом расстоянии. Не решаясь приблизиться, хотя знает, что это нужно будет сделать.       — У меня нет выбора, — поводит плечом Чонсон, протягивая Сону ладонь. Она не такая же бледная, как та, которую он привык в своей держать. Но такая же большая. С суховатой посеревшей кожей, узловатыми длинными пальцами, ярко выраженными костями и тонкими прожилками вен. Сону взять её нужно, он знает. Но руки Сону леденеют и дрожат, пока он собирается с силами.       — На какое расстояние ты уже умеешь трансгрессировать без проблем? — оттягивает он время.       — Несколько метров из тех мест, о которых думаю. И, видимо, пару километров, раз меня занесло вчера в Лес.       — Видишь проход позади меня? — и Сону даже оборачивается, чтобы посмотреть тоже. Туда, откуда он пришёл сейчас и где обычно снуют туда-сюда волшебники, переходя из одного корпуса в другой. Туда, где сейчас пустота и лишь солнечный свет и ветер гуляют меж высоких столбов и каменных арок.       — Мгм.       — Попробуем сначала туда? Его пальцы жутко дрожат, ложась в раскрытую холодную ладонь. Кожа Чонсона наощупь, как шероховатый мрамор. Не неприятная, но жутковатая. Пускающая невольно мурашки по задней стороне шеи. Пальцы длинные, как оковы вокруг его оплетаются, сжимаясь крепко и прочно, так что такой силы и не ожидаешь от них сперва. Свободные руки, в которых палочки, поднимаются в воздух.       — Закрой глаза и подумай о том месте прежде, чем мы трансгрессируем, — тихим голосом произносит Сону, смежая веки. Внутри него клокочет всё. Предупреждает будто о чём-то, но пути назад уже нет. Его рука крепко другой сжата. Его ноги принесли его сюда, к фонтану, а обещание о помощи было сказано. Сону, к своему сожалению, человек слова. Но, как только его волосы треплет лёгкий ветерок, а глаза распахиваются вновь — перед ним всё ещё Чонсон. А вокруг — стобы, взвивающиеся вверх на несколько метров и территория школы.       — Это было не так сложно, — тянет сипло Чонсон, не отпуская его ладони.       — Значит, стоит попробовать расстояние больше.       — Есть идеи?       — Ближе всего отсюда холл возле обеденного зала, — кивает Сону. — Рискнёшь?       — Не хочу, чтобы нас кто-то увидел. Вдох застревает в горле. Это разумно. Со стороны Чонсона, это стеснение. Он вряд ли хотел бы, чтобы кто-то видел, как его, Слизеринца, подтаскивают по учёбе. Со стороны Сону, в общем-то, тоже. Он совсем не хотел бы, чтобы их с Чонсоном, да ещё и держащимися за руки, в стенах школы видел кто-то. Кто-то конкретный тем более.       — Школьные ворота, — выпаливает он. — Далековато немного, но та сейчас точно никого нет.       — Идёт. Сону едва успевает закрыть глаза, как ветер вновь подхватывает светлые пряди его волос и скользит по лицу. А школьные ворота, из которых они так часто сбегали малышами с Чонвоном, оказываются на расстоянии вытянутой руки.       — Не всё так плохо! — изумляется он, ловя на свои щёки слепящий солнечный свет. И слишком уж странно загоревшийся взгляд тёмно-зелёных глаз, впившихся в него также, как и узловатые пальцы в нежную ладонь.       — Ты ведь знаешь, как выглядит Чёрное Озеро? — на одном дыхании произносит Чонсон, подступая к Сону непозволительно близко. Скрывая его своей тёмной фигурой от яркого солнца.       — Да… И он застаёт Сону этим вопросом врасплох. Потому, что тот представляет себе Чёрное Озеро, опоясывающее Хогвартс, быстрее, чем спохватывается и понимает, зачем его об этом спросили. Слишком поздно пытается вырвать руку и вынужденно жмурится крепко, когда воздух подхватывает его, заставляя тошноту подкатить к горлу. Задыхается, когда под ногами ощущает покатый склон и слышит шум бескрайней почти воды. И руку бы вырвать, да только страх свалиться спиной в Чёрное Озеро сильнее, чем страх перед тем, кто так близко стоит напротив, в месте, где вокруг — ни души. Глядя прямо в самую душу гнилой зеленью диковато распахнутых глаз с чёрной каймой поредевших ресниц.       — Ты умеешь трансгрессировать, — выдыхает опустошённо и обмануто Сону, замирая вкопанным в то место, на котором стоит. Ветер вовсе не ласковый треплет колюче его светлые волосы.       — Прости, — лишь крепче сжимает его руку Чонсон, бесстрашно ступая вперёд. Разрушая между ними всякие остатки расстояния и едва не соприкасаясь носами. — Я не знал, как ещё поговорить с тобой наедине.       — Просто спросить! — отчаянный вскрик Сону разносится по бескрайней местности, утопая в тёмных водах.       — И ты бы согласился? — кривая ухмылка разрезает тонкие бледные губы. Сону опасался Чонсона всё это время. Сону чувствовал от него неизведанную опасность. И Чонсон так неприятно прав. Сону вряд ли бы согласился на разговор с ним наедине, попроси тот о таком.       — Отпусти меня.       — Выслушай меня. Пожалуйста.       — Я искренне готов был помочь тебе. Но ты солгал мне. А теперь… — Сону опасливо скашивает взгляд на Озеро. — Или что? Утопишь, если не стану слушать? Его рука горит от того, как длинные пальцы в неё впиваются. Душа горит тоже, потому что зелёный в глазах напротив сменяется удушливо чёрным. Совсем не нормально для обычного волшебника. Даже для анимага. И Сону невольно дёргается назад, ожидаемо оступаясь по скользким камням, но удерживаясь засчёт лишь силы крепкой хватки Чонсона.       — Из всех в целом Хогвартсе, — с горечью шепчет вопреки его словам Чонсон, — моё сердце выбрало тебя. Шутка ли?       — Что…       — Ты нравишься мне, Сону. Нравишься, но я не тот, кому дозволительны какие-то чувства. Я не тот, на кого ты мог бы хоть раз посмотреть без опаски, да? — усмехается он болезненно.       — Чонсон, послушай…       — Дело не в моём внешнем виде, ага, — кивает тот, не давая Сону сказать. — Не в моей родословной, о которой почти никто и не знает, к счастью. Не в том, что я ни с кем не общаюсь.       — Да и…       — Я просто хочу, чтобы ты знал это, Сону. Он замолкает, но Сону видит, хочет сказать что-то ещё. Ветер беспощадно швыряет угольные прядки Чонсону в лицо, пока сам он глаз не сводит с растерянного и хмурого лица Сону. Пока тишина между ними не обретает смысл, завершая недосказанное и позволяя Сону перевести хоть немного дух, чтобы сказать хоть что-нибудь внятное.       — Возможно, однажды… — чуть слышно шепчет Чонсон.       — Прости, — опуская голову, Сону вновь видит их сцепленные вместе руки. То, как с его нежной бледной кожей контрастирует болезная серость. Несочетаемо совершенно. Не так, как с такой же бледной кожей других, больших и любимых рук. — Но я никогда не смогу ответить тебе, Чонсон. Усмешка врезается в его макушку. Больно. Остро. Пронзая до самых пят и взрезая напополам сердце, потому что вслед за ней прилетает совсем уж тихое:       — Потому, что из всех нормальных ребят в целом Хогвартсе, твоё глупое сердце выбрало профессора Мина? Сону действует на необъяснимых инстинктах. На страхе, что в разы больше, чем страх перед тем, кто держит его цепко и болезненно. На единственной надежде сбежать, бездумно даже как-то, когда вырывает всё-таки свою руку резко, вскидывая голову и с полными ужаса глазами смотря на Чонсона. Прежде, чем в тот же миг, взмахивая палочкой, отталкивается от скользких камней ступнями и спиной летит прямиком в Чёрное Озеро. Он запоминает жестокий и похолодевший в секунду взгляд чернильных глаз, провожающий его без сожаления. Скрывающий в себе больше, чем Чонсон мог бы произнести. То, что Сону понимает и без слов, когда, опуская ресницы, думает о том самом треклятом фонтане на заднем дворе школы, трансгрессируя туда за мгновение до столкновения с ледяной водой. Его маленький страшный секрет — совсем ненадёжно спрятан теперь в чужих опасных руках.              

†

      

[Hurts — Somebody To Die For]

             Он плачет долго и горько в родных объятиях, прячась от жуткой бури за стенами маленького кабинета внутри класса зельеварения. Бури, что разрастается, он чувствует всем нутром, и снесёт однажды к чертям их покой. Цепляется пальцами за белоснежный хлопок блузы на широкой спине, его пока ещё защищающей и скрывающей. Жмётся всем телом, утыкаясь мокрым от слёз лицом в подставленное плечо и дышать пытаясь ровнее из-за пальцев, перебирающих ласково его всклокоченные и испачканные в траве волосы.       — Хочешь, я поговорю с ним, Сону-я? — шепчет ему в висок Юнги, качая в своих руках.       — Нет, — скуляще тянет протяжно Сону, опасаясь одной только мысли оставить наедине Юнги и Чонсона. — Не вздумай.       — Я ведь говорил тебе, что помощь ему — не обернётся ничем хорошим.       — Я не…       — Твоё сердце слишком чисто, — вздыхает Юнги, лишь крепче прижимая сотрясающееся от рыданий тело Сону к себе. Слишком чисто для его факультета. Слишком чисто для мира, в котором они живут. Слишком чисто для того, чтобы отказать в помощи тому, от кого само нутро ощущает опасность даже на расстоянии. За первых три месяца, что Сону замечал на себе взгляды исподтишка, он не думал об опасности ни разу. Было неприятно, было не по себе, было непонятно. Тьма начала сгущаться тогда, когда случился их с Юнги первый поцелуй, здесь же, в этом крохотном кабинете за запертой дверью в класс зельеварения. Случайный, но такой порывисто отчаянный. Внезапный, но как свежий воздух посреди удушливого дня — необходимый. Никто не видел их, никто не замечал их, они скрывались, как могли, стараясь не привлекать лишнего внимания и встречаться лишь после сумерек или по договорённым заранее дням, чтобы казалось, будто Сону и впрямь приходит к профессору за помощью. Не слишком часто, чтобы подозрительно, но достаточно, чтобы провести вместе заветные минуты при свете дня. Но в тот же вечер он ощутил на себе не просто внимательный взгляд Чонсона. Тогда, вернувшись в холл Слизеринцев после ужина, он обмер от страха, не заметив сперва в полумраке у камина одноклассника. Смотрящего на него изучающе, темно и так, будто насквозь пронзить пытается. Зелень в его глазах полыхала пламенем камина. Так думал тогда Сону, спешно кивая в скупом приветствии и прячась в узких коридорах меж спален, запираясь в своей надёжно. Знал ли всё Чонсон уже тогда? С самых первых дней, как торнадо закручиващихся необузданных чувств.       — Нам нужно… — поглубже вдыхая воздух, Сону нехотя отстраняется от плеча Юнги, чтобы заглянуть в лисьи глаза. — Нам нужно притаиться на какое-то время.       — Если ты считаешь, что так будет лучше, — понимающе кивает Юнги, ласково оглаживая ладонью мокрую от слёз щёку.       — Ненадолго, — льнёт к нему Сону.       — Я всегда жду тебя, — мягко улыбается уголками розовых губ Юнги. — Ты знаешь это. И ловит этими самыми губами ещё один отчаянный и крепкий поцелуй, когда Сону бросается к нему, крепко жмурясь. Запоминая сладко-солёный вкус. Запоминая объятия, которых придётся ненадолго лишиться.       — Что несколько дней, если я ждал тебя всю жизнь, да? — цитирует с горечью Сону одну из книг, что они с Юнги читали парой недель ранее, нежась у камина в доме профессора.       — Моя душа явно ждала тебя дольше, — посмеивается тихонько Юнги, поддевая нос Сону своим. — Ты задержался здесь. Иди.       — Я люблю тебя, — запальчиво шепчет Сону, приникая к губам Юнги ещё одним совсем уж коротким поцелуем прежде, чем отстраняется, теряя тепло.       — И я тебя. Помни это, Сону. Сону не забыл бы, даже, если бы все воспоминания его оказались в Омуте Памяти. Это что-то, что он помнит самим сердцем, всем естеством. Даже, если бы сознание его забыло вдруг Юнги, он помнил бы его каждой своей клеточкой. И это смешно, ведь они всего-то три месяца, как перешли все дозволенные границы. Они не встречались тайно до этого, не обменивались вожделенными и влюблёнными взглядами ранее. Между ними не было никакого напряжения или витающей в воздухе недосказанности. Просто однажды, Сону понял, что присутствие Юнги рядом — успокаивает. Просто однажды, Сону понял, что случайные и бессмысленные прикосновения — огнём отзываются в его груди. Просто однажды, Сону оказался с Юнги наедине и сам не понял, как потянулся навстречу, получая свой самый первый в жизни поцелуй. А потом… Его душа просто оказалась дома. Сердце забилось и словно ожило после вечной спячки. Как только губы их разъединились, а глаза встретились, Сону словно увидел совершенно другой мир вокруг. Правильный. Настоящий. Отражающийся в каре-золотистых лисьих глазах не профессора. Обычного анимага, держащего его в руках, как нечто самое ценное. Мир, сотканный из чистого и крепкого чувства, разрастающегося с каждым днём всё сильнее. Чувства, которое они вдвоём хранят от другого мира, что за стенами их общего. Каждый шаг, что отдаляет Сону от кабинета зельеварения, отдаётся в голове набатом. Он торопливо стучит каблуками по каменному полу, кутается в мантию и сдерживает из последних сил слёзы. Им и так не легко шесть дней в неделю, пока не наступает вечер субботы, когда Сону может сбежать под мантией неведимкой в свой наполненный счастьем и любовью маленький мир. Пока не наступают выходные официального отъезда, в которые его старший брат забирает его с собой у всех на глазах, желая отлично провести время до понедельника, и трансгрессирует сперва к крыльцу дома. А после, обещая никому не сообщать, благословляет и отпускает Сону трансгрессировать уже к его паре. Не зная даже, что отпускает именно к Юнги. Сону позволяет себе проронить новые слёзы, лишь когда запирается в спальне, убеждаясь, что там один. Падает на постель и сдабривает щедро бархат изумрудных подушек солью из глаз. Думает о том, что такое для них будет это «ненадолго»? И как долго всё-таки это продлится? Спасёт ли это их с Юнги? Успокоится ли Чонсон или, наблюдая пристально за Сону, решит, что этот перерыв создан для него? Сону тошнит от переизбытка горечи и противоречивых чувств. От страха и ужаса. От боли и тяжести на сердце. Они знали, что легко не будет. Не знали только, что настолько.       — Эй, Сону? Он вздрагивает, поднимаясь на локтях и уставляясь размытым взглядом на Чонвона, застывшего в дверях. Взъерошенного, с метлой в руке и распахнутыми в удивлении карими глазами. Наверняка только вернувшегося с тренировки по Квиддичу.       — Тебе что, поставили пересдачу по какому-то предмету? Сова из дома прилетела? — он ставит метлу за дверью, запирая её и спешит к кровати Сону, подбирая мантию и садясь на самый край. Смотрит так, что довериться хочется. Рассказать всё, отчего так тяготит на душе. Но Сону сглатывает ком в дрогнувшее горло и мотает головой.       — Просто… — и даже не может придумать правдоподобную ложь. — Просто.       — Захотелось поплакать? Ты с самого утра какой-то не такой. Точно всё нормально?       — Да.       — Тебя кто-то обидел? — вмиг серьёзнеет Чонвон, сводя брови к переносице.       — Нет. Пока что. Но пытался?       — Мне оставить тебя? И, наверное, так было бы лучше. Но Сону решает, что у него будет ещё время побыть одному теперь. То время, которое он мог бы потратить на их робкие встречи с Юнги. Он усаживается на кровати, утирая рукавами мантии слёзы со щёк и мотает головой отрицательно.       — Скоро ужин, да?       — Через час, — кивает согласно Чонвон. — Мне нужно в душ после тренировки. А после можем прогуляться вокруг школы. Расскажу тебе что-нибудь. И Сону кивает тоже. Они не часто, на самом деле, говорят с Чонвоном, всё больше по учёбе и на занятиях. Немного во время еды или после занятий, пока идут по коридору. Но сейчас, Сону готов слушать все истории Чонвона о Квиддиче и его глупых со-командниках. Заносчивых Гриффиндорцах и неуловимом снитче. Сону готов слушать что угодно, лишь бы кричащий в голове голос о том, как сильно уже тоскует по Юнги, замолк ненадолго.       — Договорились, — хлопая себя по бёдрам, Чонвон поднимается с его постели. — Я, как знал, купил на выходных побольше лакричных палочек. Возьму с собой на прогулку. А то на твою кислую рожу смотреть невозможно. Это заставляет губы Сону дёрнуться в кривой улыбке. И перестать плакать. Хотя бы на этот вечер.              

†

      

[Ruelle — Deep End]

             Время с того дня для Сону движется мученически медленно. И усугубляет его тревогу и печаль то, что Чонсона он с тех пор так и не видел в стенах школы. Ни утром в гостиной Слизерина, ни за завтраком в зале, ни на занятиях. Его мрачная, всюду преследующая тень, словно испарилась вместе с обещанием для Юнги пока прекратить встречи. На третий день Сону даже начинает казаться, что он сходит с ума, не чувствуя на себе вездесущего тёмного взгляда, но умирая внутри каждый раз, когда только на него смотрят каре-золотистые глаза. Коротко и недостаточно. Только вот в пятницу, к липкой прохладе на ступнях, которыми он мягко движется по ступеням в гостиной, добавляется и мороз по коже от того, что на него кто-то слишком пристально смотрит из темноты. И взгляд этот Сону не спутает ни с кем, резко оборачиваясь к потухшему камину и примерзая к черноте на осунувшемся сером лице. Он сглатывает гулко, потому что в момент ему кажется, будто на него смотрит сам Дементор, спустивший ненадолго рваный капюшон и оказавшийся не костлявым призраком, а доживающим свои дни болезным человеком.       — Д-доброе утро, — с лёгкой ото сна хрипотцой и сухим горлом бормочет Сону, сжимая пальцами перилла и жалея, что не взял с собой палочку в столь ранний час. Чонсон однако не отвечает ему, продолжая лишь пугающе смотреть, не моргая. Это мог бы быть простой кошмар, но Сону кусает себя незаметно за внутреннюю сторону щёк. И не просыпается, начиная тяжелее дышать и не зная, что делать дальше.       — Тебя не было, — выдаёт он, вновь нарушая гнетущую тишину.       — А ты скучал? — скрипуче тянет Чонсон, издевательски ухмыляясь уголками надтреснутых губ. Пуская по спине Сону очередную волну холода и мурашки.       — Чонсон…       — Болел. Вернулся, как видишь. И Сону видит. И, если Чонсон болел, то явно не выздоровел до конца, потому что тени под его глазами стали лишь больше. Щёки и без того впалые, словно натянутая на череп кожа, тонкая и сухая. И глаза — чернее чёрного, хоть и раньше в полумраке всегда такими казались, теряя мрачную зелень, этим утром особенно смотрелись жутко и непроглядно. Он никогда не интересовался раньше, но теперь задумывается почему-то: чем может болеть Чонсон? Какой у него недуг, что он так схож с Дементорами, если бы у них могли быть человеческие лица? Были ли сами Дементоры когда-то такими?       — Я могу… — Сону бегло облизывает пересохшие губы свои, глядя на израненные и безжизненные губы Чонсона. — Дать тебе тетради. Спишешь, что пропустил.       — Как любезно с твоей стороны, — рокочет Чонсон. И Сону кажется, только кажется, что за спиной его, за высокой спинкой кресла, развивается едва заметный чёрный туман, кружевными клубами.       — Я просто хочу помочь.       — Не смею отказать. Тишина снова окутывает их неприятной прохладой, и Сону наступает босой ногой на другую, забыв даже, зачем спускался вовсе. Решая, что это лучший момент, чтобы уйти и, кивая, разворачивается, успевая подняться лишь на одну ступень, прежде чем слышит в спину едва слышное:       — А я вот скучал. Пронизывающее, колющее и заставляющее его взбежать по ступеням вверх молниеносно. Казалось бы, Чонсон не сказал ничего, но словно ударил. Тон его голоса, сами слова, его взгляд. Сону совсем не тихо возвращается в спальню, топоча босыми ногами по полу и накидывая мантию прямо на пижаму. Не думая о том, что может разбудить Чонвона в этот рассветный час, он шуршит бумагами в рюкзаке и достаёт из него необходимые тетради, чтобы отдать их сейчас. Ни минутой позже. Чтобы Чонсон смог вернуть их, как можно раньше, и им не пришлось бы больше вот так сталкиваться. Он жмёт к груди все блокноты и тетради, конспекты и записи, разворачиваясь резко на пятках и вздрагивает всем телом, едва не роняя то, что держит, потому что перед ним, как тень, тихо и незаметно оказывается Чонсон, склоняя медленно к плечу голову, как какой-нибудь ворон. Совсем близко и пугающе бесшумно.       — Спасибо, — шепчет он одними губами, забирая из онемевших рук Сону тетради.       — Как ты…       — Шшш, — затыкает его Чонсон, прикладывая костлявый палец к приоткрытым губам. — Не разбуди соседа. Сону ни жив, ни мёртв. Наверняка сейчас такой же мервтено-серый от накатившего ужаса и неожиданного прикосновения. Дышит через раз, пока Чонсон лишь кончиками пальцев соскальзывает на его щёку, оглаживая невесомо.       — Я верну всё за обедом. И покидает комнату также неслышно, мрачной тенью, как вероятно и вошёл. Оставляя за спиной Сону с заново начавшим биться сердцем, так сильно, что болят изнутри рёбра, о которые оно трепыхается. И всё, чего ему в этот миг хотелось: оказаться рядом с Юнги. В безопасности его рук и за его спиной. Их с Чонвоном спальня больше не казалась Сону надёжным местом. Совсем.       

*. *. *. *. *. *

      

[Tommee Profitt, brooke — can't help falling in love (DARK)]

             За обедом Сону почти не слышит разговоров Чонвона, опасливо косясь на стол преподавателей, за которым Юнги даже не поднимает на него взгляд, как и было всегда. Слишком много зрителей, слишком много свидетелей. Время трапезы для Сону всегда было самое жестокое, потому что в классе, как ни крути, Юнги смотрел на него, подходил к нему, касался его, как и любого другого ученика, чтобы помочь. Но в обеденном зале — они друг друга словно не знали и не видели. И Сону сейчас это делало только хуже. Один взгляд, один только взгляд вселил бы в него немного сил и уверенности, пока он с замершим сердцем ожидал, что заполнится единственное пустое место напротив него.       — …и я пригрозил ему, — взмахивает рукой Чонвон, — что, если он ещё раз выдаст подобное, то я заменю его совой на метле. Она и то лучше справится со своей работой!       — Сова…? — растерянно уточняет Сону, перебегая глазами с профиля одноклассника на распахнутые двери зала.       — Ну, кошка чья-нибудь, — жмёт плечами Чонвон, откусывая булочку. — Не знаю. Кто угодно вообще.       — Они разве умеют летать на мётлах?       — Сону? Ты вообще, чем слушал? Я же… Но Сону не слушал вовсе и перестаёт слушать вновь, потому что не одного его взгляд приковывают к себе чужие медленные и гулкие шаги. Чонвон оборачивается тоже, и Сону слышит, как он тяжело сглатывает вставшую явно поперёк горла булку. Потому, что он уверен, никто и никогда ещё не видел на лице Чонсона чего-то, кроме смертельной усталости и напряжения. Никто и никогда не видел на искусанных тонких губах ленивой усмешки, кроме самого Сону. К которому Чонсон на глазах у всех прямиком направляется размеренным шагом, держа в руках его тетради и блокноты.       — Приятного аппетита, — хрипато произносит Чонсон, кладя на пустое место рядом с Сону на скамье его вещи. — И спасибо.       — П-пожалуйста, — запинаясь, шелестит Сону, застывая каменным изваянием от того, как по спине его нарочито ласково и осторожно проходится холодная ладонь. А после всё пропадает, потому что Чонсон обходит длинный стол и занимает совершенно спокойно место своё, прямо напротив, и наливает себе, как ни в чём не бывало, апельсиновый сок. Не глядя на Сону вовсе. Не глядя ни на кого, потому, что смотрели многие как раз только на них двоих, никогда прежде не замечая ни их взаимодействий. Ни тем более, не слыша от Чонсона слов больше, чем звуков согласия или отрицания, и коротко брошенных проклятий. Сону не сдерживается и оборачивается, чтобы посмотреть на преподавательский стол. И не ошибается, когда встречается испуганным взглядом с сощуренными лисьими глазами, внимательно наблюдающими за их факультетом. Юнги медленно переводит взгляд от Чонсону к Сону и обратно, не меняясь в хмуром лице. И Сону молится про себя, кричит Юнги внутренне, что тот не думает, будто Сону устроил им дни тишины для того, чтобы сблизиться с Чонсоном. Сону надеется, что Юнги достаточно взрослый и их чувства достаточно крепкие, чтобы в голове анимага даже мысли такой не возникло. Но сердце беснуется и кровью обливается от страха за их маленький хрупкий мир…       — Сону! — вскрикивает Чонвон, чей стакан с соком переворачивается, проливаясь алой жидкостью по дереву стола. …а потому, вскакивая со скамьи и оставляя свои вещи, Сону уносится прочь. Привлекая к себе так нежелательно множество взглядов и пару особенных. Задыхаясь и взбегая по лестницам вверх, пока все обитатели Хогвартса находятся в обеденном зале и не смогут за ним проследить. Он бежит, сломя голову к классу зельеварения, находу доставая из внутреннего кармана палочку, бормоча исступлённо:       — Алоомора! И врываясь в помещение, устремляется сразу к маленькому кабинету в углу. Он надеется, надеется и верит, но решает оставить Юнги одно короткое послание. Просто, чтобы успокоить хотя бы своё сошедшее с ума сердце. Царапает пером по клочку бумаги одним только им с Юнги известное: «что несколько дней, если я ждал тебя всю жизнь?» И приписывает в углу совсем незаметное время. Зная, что только Юнги его поймёт. Надеясь, что он поймёт. Он озирается по сторонам, когда выходит из класса и запирает обратно замок. Прячет палочку торопливо и растворяется в пустом коридоре совершенно в другом направлении, не возвращаясь больше в зал. Уходя узкими развилками и мрачными ступенями вниз, почти к Подземелью, но немного не доходя до него. К чёрному выходу из Хогвартса прямиком в Запретный Лес. Меж каменных отсыревших стен с плесневелыми низкими потолками, бормоча с выставленной перед собой палочкой:       — Нокс… Сону движется вперёд неумолимо. Не думая вернуться. Не думая ни о чём и ни о ком вовсе, кроме Юнги. И Чонсона так нагло и низко поступившего на глазах Юнги и остальных ребят. Злость и страх ведут Сону к хлипкой железной лестнице, являющейся выходом к кромке Леса, где земля припорошена травой. Он отряхивает волосы и мантию, когда выползает на свет, туша палочку и убирая её обратно в карман. Оборачивается на школу, поджимая губы и накидывая на голову капюшон. Жалея, что не носит с собой повсеместно ещё и плащ-невидимку, он бы пригодился ему здесь сейчас. Всматриваясь внимательно вдаль, не отправился ли за ним по пятам кто-то ещё. Не отправился ли за ним Чонсон, но горизонт чист. Небо голубое ясно над школой и всей территорией. А Лес, пускающий его в свои владения, сер и неприветлив. Но Сону проходит сквозь первые колкие ветви, пробираясь к нужному месту. К камню, что за третьим поворотом направо, примерно в ста сорока шагах от начала Леса. Он считает их про себя, как считал для него Юнги, когда они только впервые сюда однажды выбрались. На их место. На котором Сону и остаётся ждать до назначенного им же самим часа.              

†

      

[Lana Del Ray — young & beautiful (DH orchestra version)]

             Закат в Лесу наступает рано. Чернотой и сказочной синевой окутывая иссохшие ветви и голые верхушки деревьев. Путая дороги к выходу, погружая всю территорию Леса в какофонию правдивых и не очень звуков. Все знают это, а потому, не пускают учеников одних. Или хотя бы стараются запретить туда прогулки совсем уж младшим и ещё неразумным. Сону не вздрагивает уже от шумов и шорохов, хорошо выучивший, что не все они — настоящие. Что некоторые из них могут быть просто эхом от проходящих вдали волшебных животных. Застывает только, обращаясь в слух, когда тихий треск тонких веток и размеренное фыркающее дыхание не прекращается, а становится лишь всё ближе. Вскакивает с камня, устремляя взгляд в темноту, из которой на него вскоре уставляются горящие жидким золотом глаза небольшого кремового лиса.       — Юнги… И бросается вперёд, падая на колени перед животным, трусцой подбежавшим ближе и позволившим окутать свою пушистую шею удушающим объятием. Сону вдыхает уже немного позабытый запах шелковистой шкуры, вплетает в неё пальцы, напоминая себе, как он меж них ощущается. Роняет на мягкий загривок пару слезинок, прежде чем отстраняется, чтобы позволить Юнги обратиться в человека.       — Ты увидел, — дрожащими губами улыбается он, оставаясь сидеть на коленях, пока лис отходит от него на пару шагов назад. Ломаясь с хрустом в позвоночнике и меняясь сначала в вытянутой морде, после в длинных лапах и всём туловище, возвращая себе человеческую, такую привычную для Сону и окружающих форму. Сразу же припадая перед Сону на колени, чтобы заключить в большие горячие ладони любимое лицо и столкнуть их лбы, дыша единым воздухом.       — Ты же не хотел какое-то время видеться, — шепчет Юнги, зацеловывая нежные щёки и уголки улыбающихся сквозь слёзы губ.       — Я так испугался, — цепляется за его запястья Сону. — Я так испугался…       — Я видел всё, Сону.       — Я знаю.       — Я видел, — повторяет Юнги, отстраняясь и заглядывая в затянутые влагой глаза. — Но почему ты подумал, что это как-то на меня повлияет, кроме возросшей к мальчишке ненависти?       — Я испугался, — вновь шепчет Сону, всем телом приникая к Юнги и пряча лицо в его пахнущей ещё немного лисьей шкурой шее.       — Я люблю тебя, Сону, — сгребая пальцами светлые прядки на затылке, произносит Юнги в самое ухо. — А значит — верю. Ты же мне веришь?       — Только тебе.       — Я так скучал эти дни.       — Будто вечность, — скулит Сону, впиваясь пальцами в голые лопатки Юнги. — Это была очень плохая идея. Мне так тошно без тебя. И страшно. Он с дрожью вспоминает Чонсона утром в его спальне. Но ничего не говорит об этом Юнги. Старается закутать себя в родных руках, стереть чужие непозволительные прикосновения любимыми. Дышит Юнги, а не холодным удушливым воздухом какой всегда рядом с Чонсоном.       — За тобой никто не шёл?       — Нет, — мотает головой Юнги, гладя Сону по спине. — Все были больше обеспокоены твоей пропажей. Но Чонвон прикрыл тебя и сказал, что ты ушёл в спальню, потоу что тебе не здоровится.       — Лазарет… — испуганно дёргается Сону, поднимая голову с плеча Юнги.       — Ты в долгу у своего соседа. Он прикрыл тебя, Сону, — убирая со влажных щёк налипшие светлые прядки, Юнги слегка сужает глаза. — Он ведь не знает?       — Знает только, что я плачу каждую ночь, — грустно усмехается Сону, ощущая разрастающееся в груди тепло и прикрывая немного газа от ласковых и таких желанных прикосновений. — Пытается меня отвлечь и привести в чувства. Возможно, думает, что у меня неразделённая любовь к кому-то со старшего курса.       — Очень старшего, — фырчит по-лисьи Юнги. — Но очень разделённая.       — Очень… Сону следит за тем, как жидкое золото в глазах Юнги успокаивается вместе с его дыханием, возвращая себе привычный карий оттенок. Влюбляется лишь сильнее в каждую искрящуюся прожилку в густой радужке. Тянется первым к нежной улыбке, целуя её осторожно и едва ощутимо.       — Я просто дал ему конспекты пропущенных занятий, — решает он всё же объясниться перед Юнги за странную ситуацию. — Но я понятия не имею, зачем он себя так повёл.       — Никто не знает, что в голове у этого мальчишки, Сону, — чуть хмурясь, произносит Юнги. — От того, он и кажется всем опасным. Кажущийся за спиной чёрный дым, меняющие цвет глаза, болезный вид, бесшумное передвижение и слишком холодные руки. Верь Сону в магловские сказки, он подумал бы, что Чонсон никакой не маг вовсе, вампир обыкновенный. Но они не в том мире. У них болезни и сказки свои — куда страшнее. Потому, что вполне настоящие. И то, кем оказаться в итоге может Чонсон — ни одному маглу в страшном сне не сможет присниться.       — Что же нам делать? — с горечью шелестит Сону.       — Следить за ним по возможности. Следить друг за другом и быть чуточку осторожнее. А не ждать до вечера в одиночку в Запретном Лесу, — корит Юнги, делая голос строже, как обычно бывает на занятиях. Сону не сдерживается и пропускает на губах тень улыбки.       — Прости.       — Не делай так больше. Неизвестно, кто мог найти тебя здесь раньше меня.       — У меня с собой палочка.       — Помни, что у Чонсона она тоже есть. Сону будто током прошивает осознание. Как будто он до этого никогда раньше о таком не думал. Что и впрямь, за всей своей мрачностью и пугающим поведением, Чонсон всё ещё волшебник. И имеет при себе, как и Сону, всегда палочку. Которой Мерлин знает, что может однажды сделать. От этого кровь в жилах стынет, и Сону не улыбается больше. Страх сковывает до позвоночника это такое простое и очевидное осознание. Позабытый, но такой важный факт.       — А ещё, предлагаю хотя бы на эти выходные забыть о твоём предложении, и трансгрессировать куда-нибудь…так далеко, где мы ещё никогда не были. Мысли Сону путаются. Но глаза загораются, как и сердце. Юнги улыбается шире, заковывая его лицо в ладони.       — Твой брат ведь приедет?       — Я отправлю ему сову сегодня же, — кивает спешно Сону.       — Забудемся ненадолго, чтобы следующая неделя прошла легче. И не кончилась твоим очередным просиживанием в Запретном Лесу. Чонвон тебя больше не прикроет, — посмеивается Юнги, оставляя на носу Сону нежный поцелуй.       — Я люблю тебя, Юнги.       — Я тоже люблю тебя, Сону. Не забывай об этом, пожалуйста. Сону больше не забудет. И поцелуй их прощальный этим вечером, долгий и самый сладкий из всех, тоже помнить будет до конца своих дней. Как и каждый предыдущий, в общем-то, и последующие. И не позволит Чонсону пошатнуть их крохотный счастливый мирок.              

†

      

[Kristian Kostov — Beautiful Mess instrumental)]

             Он остаётся должен Чонвону половину продукции сладкого королевства, обещая к вечеру воскресенья всё привезти, когда прощается с ним у ворот, пока брат ждёт его с палочкой наготове. Берёт с брата обещание о том, что именно он закупит всё нужное, когда Сону вернётся из своей небольшой романтической поездки с загадочным парнем. А взамен расскажет хоть какие-то её подробности. И Сону, трансгрессируя к дому Юнги, понятия не имеет, что сможет брату по возвращении рассказать. Однако, когда оба они произносят адрес центральной улицы Лондона, которую оба прекрасно знают, а после, на самом обычном магловском транспорте добираются до окраины города, Сону понимает, что рассказать сможет многое. Начиная с того, как ужасны маглы и их поведение на улицах, продолжая тем, как прекрасны в отдалении крохотные домики с едва покрывающимися золотом и багрянцем деревьями вокруг. Заканчивая тем, что после выпуска из Хогвартса, он обязательно приобретёт себе такой же уютный маленький домик далеко в пригороде Лондона, как тот, в котором они с Юнги останавливаются на грядущие сутки.       — Читая добрые магловские сказки, я представлял себе точно такие же домики, — с горящими глазами Сону осматривает каждый уголок, кружевные занавески в кухне, вышитые розочками подушки в гостиной, пушистые перины на огромной высокой кровати в единственной спальне.       — Добрые? — усмехается Юнги, ставя рюкзак Сону на тумбу и обнимая его со спины, укладывая на плечо подбородок. — Я читал только те, в которых полоумная бабулька ела детей. Которые в итоге съели её.       — Юнги… Мерлин тебя дери! Это самые кошмарные сказки, — Сону ёжится, но ютится удобнее в держащих его руках. — Не читай их никогда больше.       — Я давно вырос из возраста сказок.       — О, это камень в мой огород? — приподнимая бровь, Сону оборачивается через плечо.       — Просто факт. Неужто тебя стала смущать наша разница? — зеркалит эту эмоцию Юнги.       — Тебе всего лишь сто пятьдесят. Не велика и разница. Сону фырчит и смеётся, пока Юнги любовно щиплет его за бок и оставляет за ухом поцелуй. Но смех замирает, когда тёплые губы следуют дальше, отпечатываясь на задней стороне шеи. И ещё раз. И ещё, подбираясь ближе к челюсти. Глаза Сону невольно прикрываются, а голова клонится вбок, предоставляя Юнги больше доступа к бледной нетронутой коже. Тёплые ладони, сомкнутые на животе, постепенно начинают его оглаживать, опускаясь ниже, к бёдрам, скрытым плотной тканью тёмных брюк. Голову кружит, и Сону, заводя руку назад, вплетается пальцами в волосы Юнги, цвета сладкой ванили, едва удерживая себя на подгибающихся ногах. Он дышит тяжело и громко, приоткрыв губы, пока Юнги зацеловывает его шею и подталкивает мягко к кровати, словно и ожидающей их в свои объятия. Они столько раз ночевали вместе, столько раз утопали в бесконечных поцелуях и прикосновениях. Столько раз шептали друг другу слова любви и глупые мелочи. Но никогда ещё не переступали последнюю грань. Падая спиной на пушистые одеяла, Сону лишь слегка приоткрывает глаза перед тем, как Юнги накрывает его своим телом и соединяет губы в тягучем поцелуе. Он запоминает этот момент. То, как ласковый золотистый свет солнечных лучей путается в волосах Юнги, кружевом занавесок оставаясь на бледной коже. То, как каре-золотистые глаза Юнги смотрят на него, обнажённого, будто впервые, расцеловывая одним только взглядом каждую его частичку. То, как пальцы и тела их переплетаются, путаются и связываются воедино на белоснежных простынях. Сону знает теперь, какая любовь их на вкус и по ощущениям со всех сторон. Сону знает теперь, как бьётся сердце на самом пике и как сбивается дыхание Юнги от одного на двоих наслаждения. Сону знает теперь ещё одну форму их крепкой любви, от которой зависим, кажется, хлеще, чем от любовного зелья. Связан намертво. Сердцем к сердцу. Телами. Душами. Перешедший под руку с Юнги последнюю такую серьёзную границу. Вдали от любопытных глаз. В их маленьком и надёжном мире, полном любви и покоя. Всего каких-то два года, и это будет возможно вопреки всем и всему. Сону официально сможет назвать Юнги своим во всеуслышанье. Юнги сможет держать Сону за руку, не прячась и не выискивая жалкие крупицы секунд, чтобы быть вместе. По вискам Сону скатываются кристаллы счастливых слёз, которые лёгкими поцелуями стирает Юнги. Однажды.              

†

      

[Call Me Karizma, Mke's Dead — six feet]

             Юнги оказывается прав. И эта поездка придаёт Сону сил, чтобы, вернувшись в Хогвартс, не страдать вдали от любимых рук так сильно. Или это не только поездка, а укреплённые теперь одной из ступеней их отношения. Сону не знает, но улыбается счастливо, рассказавший брату всё, что можно легального, когда они возвращаются в школу. С мешком сладостей для Чонвона и тонной, кажется, силы за спиной Сону перед тяжёлой неделей. Которые невыносимым грузом вдруг оказываются, стоит ему только пересечь рамку картины, ведущей в гостиную Слизерина, и столкнуться с неотвратимым и пристальным взглядом тёмно-зелёных глаз. Сону пробегается глазами по гостиной, чтобы убедиться, что они не одни и Чонсон не станет ничего выкидывать больше при свидетелях, но на диванчике у камина оказываются лишь две девчонки с младших курсов и погружённый в какую-то книжку крохотный первокурсник. Те, перед кем можно сделать всё, что угодно, потому что детям пока ещё нет смысла болтать кому-то и о чём-то. Они вряд ли даже знают их имена.       — Ты говорил, что я могу просто попросить тебя о разговоре, — Чонсон поднимается с тумбочки, на которую опирался бёдрами, делая шаг к Сону и держа руки в карманах школьных брюк.       — Так и было, — Сону сильнее вцепляется пальцами в розовый пакет, прижимая его к груди, словно защищаясь. В самом деле защищаясь.       — А теперь?       — А теперь…я не думаю, что нам есть о чём говорить.       — Что? Даже об учёбе? — издевательски ухмыляется Чонсон, приподнимая брови под угольную косую чёлку.       — Чонсон, прекрати, — Сону понижает голос.       — Поверь мне, — качает головой Чонсон, доставая из кармана что-то небольшое, свёрнутое в трубку, — тебе очень захочется поговорить со мной, когда ты увидишь это.       — Чтобы там ни было…       — Или преподавателям захочется поговорить с профессором Мином. У Омута Памяти. Сону умирает, кажется, какой-то частью себя. В мгновение понимая, что же это за клочок бумаги, свёрнутый в неаккуратную трубку в узловатых пальцах. И как эта незначительная, казалось бы, и мелкая вещица может за секунду разрушить сразу две жизни.       — Так что, — склоняет Чонсон голову, — поговорим?       — Дай мне отдать Чонвону пакет, — цедит сквозь зубы Сону. — И жди на том же месте у фонтана. Ухмылка Чонсона становится шире, как и чернота, расплывающаяся по грязно-зелёной радужке. Пока Сону мчится по небольшим ступеням вверх, стараясь не терять самообладания. Пока натягивает на губы яркую улыбку, врываясь в спальню и заставляя Чонвона подпрыгнуть на кровати. Пока сердце его разрывается от предстоящего разговора, за которым явно скрывается что-то ещё.       — Ты чего пугаешь?! — кричит Чонвон, убирая палочку обратно на тумбу, когда Сону бросает на его кровать пакет со сладостями.       — И так встречают тех, кто задолжал тонну сахарной комы? — журит Сону. — Не лопни смотри.       — Только, если ты принёс кокосовые бомбы, — хмыкает Чонвон, пригребая пакет к себе и рассматривая все покупки. — Так что в итоге было? Где ты прятался? Или ты теперь никогда мне об этом не расскажешь?       — Возможно…когда-нибудь, — пожимает плечами Сону, стаскивая с вешалки в шкафу мантию и набрасывая её на свою обычную одежду, в которой приехал. Перекладывая из заднего кармана брюк во внутренний мантии палочку.       — Ладно, — машет рукой Чонвон, откусывая уже какую-то конфету. — Можешь не рассказывать. У меня теперь тут куда более интересное занятие есть. И готовиться к тесту по Астрономии хоть не так скучно.       — Надеюсь, не придётся завтра навещать тебя в лазарете из-за желудочной боли, — подмигивает Сону, отходя к двери.       — Надейся. И срывая с себя неестественную улыбку сразу, как только за собой её закрывает, вдыхая поглубже, чтобы трансгрессировать к фонтану.       — Трансгрессия же запрещена, если это не учёба или не угроза жизни? — слышит он усмешку Чонсона, оборачиваясь и находя его глазами. Сидящего совершенно расслабленно на краю фонтана и подбрасывая в костлявых пальцах галлеон. Сону казалось, что хуже выглядеть Чонсон бы уже не смог, только если бы не превратился в Дементора, но тому удаётся. С каждым днём удаётся пугать своим внешним видом всё хлеще. И теперь, при красноватом закатном свете, Чонсона можно было рассмотреть лучше, чем в полумраке их гостиной. Хотя Сону бы никогда этого не видеть, но он замечает, как пугающе по краю чёрной радужки переливается багряный, как жутковато на серой коже лица лежит алый закат. И, если Ангелы и Демоны, в самом деле где-то там существуют, Сону палочку даёт на отречение, что Чонсон — кто-то из них.       — У фонтана слишком людно в это время, тебе не кажется? — кивает Чонсон ему за спину. И Сону и впрямь замечает, как меж арок снуют ребята разного возраста, отсвечивая разноцветной каймой мантий факультетов.       — И что предлагаешь? Снова обрыв у Озера? — сужает он глаза.       — Зачем же? Запретный Лес вполне подойдёт. Ты даже место уже знаешь, — скалится Чонсон довольно, видя в глазах Сону промелькнувший ужас понимания. Сону знает. Сону всё уже, кажется, знает. А потому, ещё раз оборачиваясь и убеждаясь, что на него никто не смотрит, трансгрессирует ещё раз, оказываясь правда не у их с Юнги камня, а у самой кромки Леса. Порочить святое место ему и в голову бы никогда не пришло. Да и безопаснее частично снаружи. Особенно с таким спутником, пусть и на милю никого вокруг, кроме ухающих сов и каркающих пронзительно ворон. Особенно с таким спутником. И фраза эта в голове Сону принимает совершенно иной смысл, когда вместо того, чтобы выйти из Леса и изрекая очередную шутку, Чонсон появляется прямиком перед ним. И вовсе не используя пресловутую трансгрессию. Сону отшатывается назад, наставляя на Чонсона палочку в тот же миг, как только чёрный дым, из которого одноклассник появляется, рассеивается, являя за собой широкую ухмылку.

[Hurts — Liar]

Сону, к его сожалению, прекрасно осознаёт теперь — кто такой Чонсон.       — Ты…       — Обскур? — дёргает бровью Чонсон, разводя руки в стороны. — Удивительно, правда? Сону сглатывает. Удивительного теперь абсолютно ничего. Вспоминая все толмуты по Истории Магии, по существам и заклинаниям, он понимает, что нечему удивляться. Всё сходится. И то, почему Чонсону с каждым днём сейчас всё хуже, он и до этих-то лет дожить не должен был. И то, почему Чонсон так вёл себя раньше. И то, что за дым Сону почудился тогда в гостиной. Не почудился, выходит. И глаза Чонсона, меняющие свой цвет на непроглядную тьму, теперь тоже имели смысл. Жуткий, смертельно опасный смысл.       — Я никому не скажу, — тут же обещает Сону, но палочку обхватывает лишь крепче.       — Никому и не нужно, — хмыкает Чонсон. — Преподаватели, кто нужно, знает. Дети…до них мне нет никакого дела, пока сам директор позволяет мне учиться в Хогвартсе. Я, видишь ли, Сону, исключение. Они рады каждому дню, что я просыпаюсь живым. Хожу на занятия, не проявляю открытой агрессии и учусь даже весьма неплохо.       — Чего ты хочешь от меня? — цедит Сону, но чувствует, как к горлу подступают предательски жгучие слёзы. Почему из всех, именно он? Из всех свободных мальчишек и девчонок во всём огромном Хогвартсе, почему именно он, едва нашедший своё счастье в другом человеке? Сону ощущает едва заметное жжение в висках, морщась, но замирая, когда Чонсон вдруг произносит насмешливо своим скрипучим голосом:       — Потому, что сердце — не выбирает кого любить, Сону. Твоё разве выбирало этого старикана из всех в огромном Хогвартсе?       — Легиллименция… — шепчет шало Сону, встряхивая головой. Вызывая этим смех у Чонсона.       — Если ты не владеешь окклюменцией, ты не вытряхнешь меня из своего сознания. К твоему сожалению, ты не владеешь. И даже не пытался этому обучаться. А зря. Полезная, знаешь ли, вещь.       — Чего ты хочешь?! — срывается Сону на крик, делая ещё один шаг назад и ступая уже за территорию Запретного Леса.       — Глобально или только от этой ситуации? — Чонсон делает шаг к нему навстречу тоже, хрипато посмеиваясь.       — Ты столько лет молчал, — выплёвывает Сону. — Почему бы не продолжить?!       — Потому, что никогда не знаешь — какой твой день последний. Тебе такое не знакомо, готов поспорить.       — Так найди себе собеседника.       — Но я уже нашёл! — наигранно вздёргивает брови Чонсон.       — Почему я… — обречённо тянет Сону, делая шаг, и ещё один шаг назад, вглубь Леса, слыша под ботинками хруст тонких веток. Зная, что ответа так и не получит. Потому, что Чонсон и сам, вероятно, его не знает. Потому, что Чонсон, как бы не было мерзко это признавать, но прав. Сердце — не выбирает.       — Зато выбирает разум, — вторит его мыслям Чонсон, наступая. — И ты можешь пораскинуть мозгами в своей красивой светлой голове, Сону. И выбрать кого-то равного. Кого-то твоего возраста. За связь с кем — никому из вас не будет грозить казнь. — Сону вздрагивает от этих слов. — Азкабан, — сглатывает гулко. — О! Или Мунго, — зловеще шепчет Чонсон, сверкая чернотой глаз.       — Просто оставь нас в покое, Чонсон, пожалуйста…       — Мне так нравится твой голос, — прикрывает Чонсон глаза, вновь склоняя к плечу голову, будто впрямь вслушиваясь. — Ты так просишь меня…а как думаешь? Профессор Мин также будет просить не упекать его на веки вечные куда-то за связь с несовершеннолетним учеником?       — За что ты так…       — Потому, что в моей жизни слишком много несправедливостей. И так хочется исправить хотя бы одну.       — Мы ведь счастливы. Мы никому не причиняем зла…       — Вы не должны быть вместе, Сону, как ты не понимаешь! Это неправильно!       — А разве быть с кем-то насильно — правильно?! — по щекам Сону всё же срываются горячие слёзы.       — Я не… — Чонсон вдруг вплетает пальцы в свои волосы и тянет их сильно, рыча и жмурясь крепко от боли, поднимая после на Сону заволочённые кромешной тьмой глаза так, что и белков не видно. — Я хочу, чтобы ты сам это понял! Это не насилие. Это помощь!       — А разве тебя кто-то просил мне помогать?       — Я в детстве тоже не просил помогать мне, — рвано усмехается Чонсон. — Но мне «помогли», запрятав в психушку, пока директор не явился, спустя долгих семь лет заточения, и не забрал меня в Хогвартс. Сону плачет. Плачет от всей этой сложившейся ситуации, от страха за их с Юнги любовь, за жизнь Юнги. От жалости к Чонсону, в общем-то, плачет тоже. Потому, что ему искренне, абсолютно искренне жаль этого мальчишку, которого так сильно сломали. Так сильно, что он, проживая каждый свой день как последний, теперь хочет напоследок сломать кого-то ещё, лишь бы ему стало хоть чуточку легче. Сону опускает палочку.       — Чего ты хочешь от меня, Чонсон? Прямо сейчас, ты…там колдография, да? — кивает он на карманы брюк Чонсона.       — Ты ведь такой умный, Сону, — хрипит Чонсон, подходя ближе. — Так почему же ты выбрал его?       — Там колдография? — повторяет Сону, сжимая челюсти и не глядя Чонсону в глаза.       — Да. Да, я могу показать, если не веришь…       — Я верю. Просто никогда не смогу понять, зачем ты всё это делаешь, что бы ты мне не говорил.       — Меня никогда никто не мог понять, пока я не попал сюда, — хмыкает Чонсон. — Но даже здесь…скажи, ты помнишь меня маленьким, м? Ты помнишь, сколько мне было, когда я попал сюда? Сону всё-таки поднимает взгляд, затянутый пеленой слёз, глядя в глухую черноту глаз чужих. Тоже блестящих туманно от влаги. Помнит ли он? Помнит ли он Чонсона? Он помнит лишь, как однажды в начале учебного года у них появился жутко худой и высокий мальчишка, шарахающийся от каждого шороха. Он помнит лишь, что им всем было четырнадцать, когда Чонсона представили классу, после распределения на факультет. Помнит лишь, что с Чонсоном никто и никогда не пытался общаться. И не потому, что он изначально пугал. А потому, что Чонсон всегда был нелюдимым и рычащим, как злобный щенок.       — Ты не шёл на контакт.       — Я и не должен был. Разве так не получается, что это вы должны были показать мне тут всё? Вспомни Минхи? Когда он вдруг появился в Гриффиндоре в том году. Мерлин, — тянет Чонсон, скалясь, — вокруг него вились даже Рейвенкловцы! Все хотели дружить с ним, помогали, общались. Затащили в команду по Квиддичу. А меня избегали, как чумы, пока я просто хотел научиться говорить с людьми.       — И вместо этого, ты научился заставлять их говорить с тобой? — зеркалит наконец горькую усмешку Сону. — Обманом выманивая к Чёрному Озеру. Или такая честь выпала только мне?       — Сону…       — Чего ты хочешь за то, чтобы это фото исчезло? Говори сейчас или я применю магию. У колдографии не бывает копий, уж это я за годы учёбы здесь уяснил хорошо, — наставляет он вновь палочку, на расстоянии которой как раз находится от него Чонсон.       — Ты знаешь, чего я хочу.       — Я не расстанусь с ним. Я скорее сдам тебя кому-нибудь, раз этого не сделал директор, но никогда, слышишь, Чонсон, я никогда…       — Я могу перемещаться быстрее, чем ты применишь магию или успеешь странсгрессировать к профессору. В считаные секунды я просто оставлю эту колдографию на столе директора. И как думаешь, кого из нас и куда сдадут первым, Сону? Он проиграл. Он заведомо проиграл эту битву. И, возможно, всю войну целиком. Палочка в руках Сону дрожит, как и его голос.       — Даже, если ты разрушишь наши отношения. Кто сказал тебе, что я буду с тобой после этого всего? Кто сказал тебе, что ты будешь счастлив?       — Это придёт к тебе со временем. Ты поймёшь. Ты просто…       — Ты — чудовище, Чонсон. И вовсе не потому, что ты обскур. Сону опускает палочку вновь и это становится его ошибкой, когда Чонсон бросается вперёд, хватаясь ледяными костлявыми пальцами за его шею и припадая сухими искусанными губами к его. Воруя так бессовестно и нагло поцелуй, принадлежащий не ему. Никогда не принадлежащий ему. Воруя кроме него ещё и силу Сону, как в самом деле настоящий Дементор. Заставляя Сону плакать сильнее, дёргаться в его руках и задыхаться. Упираясь ладонями в груди и пытаясь увернуться тщетно от стальной хватки. Чонсон отпускает его губы лишь на миг, произнося в них молящее:       — Один поцелуй. Пожалуйста, Сону, ответь мне хотя бы на один поцелуй. Сону знает, что на этом ничего не кончится. Сону понимает, что это начало конца. Сону понимает, что откажи он ему сейчас или ответь — Чонсон не остановится, пока дни его не будут сочтены. И Сону в ловушке. Вот так бесхитростно и в один миг он оказывается в ловушке у одного из самых страшных и необъяснимых волшебных существ. Без права на побег или спасение. С разрушенной жизнью, гордостью и сердцем. Ненависть заполняет всё его естество, оставляя лишь крохотное место для всё ещё жалости. К тому мальчишке, которого доставили в Хогвартс после, как Чонсон сказал, семи лет заточения. К тому мальчишке, что просто хотел общения, считая явно дни до своей кончины, проживя итак уже слишком долго. Зажмуриваясь крепко и пуская по щекам обречённые горькие слёзы, Сону сдаётся. И жалеет именно того мальчишку в Чонсоне, когда перестаёт упираться ладонями в бездушную грудную клетку и приподнимает слегка голову, чтобы позволить безжизненным губам сцеловать соль с его вновь. Он молит мысленно о прощении Юнги за этот поступок и надеется, что Чонсон прямо сейчас читает его мысли. Читает его мысли так отчётливо и знает, что Сону думает даже в этот момент не о нём. Любит — не его. И просто жалеет, ответно сжимая искусанную сухость тонких губ своими.       — Отдай мне колдографию, Чонсон, — шепчет он обессиленно. — Я выполнил твою просьбу, отдай её.       — Сону, одумайся, — просит Чонсон, вжимаясь лбом в его и по-прежнему крепко держа его пальцами за шею.       — Отдай её. Повинуясь тем не менее и, отпуская наконец Сону, выдёргивает из кармана колдографию, вкладывая её в раскрытую ладонь.       — И ты прав, — горько усмехается Чонсон. — Я не отступлю. Прямо на глазах Сону, он исчезает безумным чёрным сгустком кружевного дыма, беснуясь меж изломанных веток и взмывая к тёмно-алому закатному небу. Такому же, как и облитое кровью сердце Сону, сжимающему в ладони живой снимок, на котором они с Юнги делят полный любви поцелуй у камня в Запретном Лесу.              

†

      

[Tomas Mraz, SOULOUD — Магия]

             Разбитый. Сломанный. Убитый. Сону медленно движется к учительскому крылу, не боясь больше ничего. Сжимая в пальцах палочку и колдографию, когда на негнущихся ногах подходит к огромной картине.       — Пароль! — басит на него мужчина с холста.       — Мне нужно поговорить с профессором Мином, — безжизненно произносит Сону. — Я забыл отдать ему его вещь сегодня на занятиях.       — Сделаешь это завтра, Слизеринец, — фырчит картина.       — Завтра я уеду на неделю домой по семейным обстоятельствам. Мне нужно отдать эту вещь.       — Вы всегда были такими паршивцами на вашем факультете!       — Просто впусти меня уже. И я принесу тебе картину из коридора Гриффиндора с той жуткой тёткой.       — Откуда ты… — мужчина надувается от негодования, краснеет, но плюётся в сторону. — Проходи, засранец. Только никому, ни единой душе больше о таком не говори!       — Я — могила, — бросает Сону. Буквально. Он похоронен внутри после того, что сделал с ним Чонсон. Окончательно закопает себя сейчас, когда скажет Юнги обо всём. Когда скажет ему о том, что им больше нельзя быть вместе. По крайней мере, на ближайшие два года. А там…как знать, доживёт ли Сону до выпуска из Хогвартса после всего? Он ступает за раму картины, наугад идя вперёд. Помня примерно лишь, как Юнги однажды объяснял ему, в какой комнате живёт. Усмехаясь про себя, когда узнаёт, что каждая дверь в комнаты преподавателей — выглядит по-своему. И их здесь всего четыре, потому что другие уезжают по своим домам каждый день, а не только по выходным. Дверь Юнги такая же грязно-зелёная, как глаза Чонсона, не заволочённые тьмой обскура внутри него. Такая же, как испачканный гобелен Слизерина, висящий в гостиной. Сону не стучит. Просто шепчет:       — Алоомора, — наставляя палочку на замок. И проходит бесстрашно внутрь. Ему больше нечего бояться. Все страхи — вот они. Наяву.       — Сону?! — кричит шёпотом Юнги, откидывая от себя книгу и вскакивая с узкой кровати, чтобы спешно приблизиться. — Что ты тут делаешь?! Как ты…что с тобой? У Сону на лице, пожалуй, отражено всё. Всё, что ему довелось пережить в последние полтора часа. Его унижение, падение, смерть. Юнги запирает дверь на два замка за его спиной и накладывает заклинание тишины на комнату, чтобы снаружи их никто не услышал. Хватает Сону за плечи, щёки. Его руки горячие, огненные. В глаза заглядывает. Они у него сияющие, живые. Любящие.       — Почему ты даже без мантии невидимки?! — шепчет Юнги, прижимая обмершее тело Сону к себе.- Что произошло? В его руках всё ещё тепло. В его руках Сону искал утешение, спасение и безопасность. В его руках Сону теперь так стыдно и больно.       — Чонсон, — только и выдыхает он. Юнги отшатывается от него, ещё раз внимательно глядя в глаза. Пытаясь найти в них ответ, но он в руке Сону, которую тот тянет вперёд. Раскрывая смятую меж пальцев колдографию.       — Когда он…как…       — Он — обскур.       — Что?!       — Он — обскур, Юнги. Он может быть где угодно, когда угодно. И он сказал, что просто принесёт эту колдографию директору, если я не… Сону замолкает, глотая слёзы. Падает обратно в руки Юнги, что сгребает его в крепких объятиях, затаскивая с собой на кровать. Прижимая тесно к горячей обнажённой груди и вжимаясь губами в пульсирующий висок.       — Он сделал тебе больно? — превозмогая себя, всё же уточняет Юнги.       — Очень, — признаётся Сону, бросая на пол палочку и обхватывая торс Юнги руками. Чтобы запомнить. Теперь навсегда точно только запомнить. — Очень, Юнги. Очень больно…       — Я…       — Ты не убьёшь его, Юнги. Он сам себя убивает.       — Я сам поговорю с ним, слышишь? Давно пора было.       — Я поцеловал его. Пальцы Юнги замирают в волосах Сону, но он не отпускает его, как тот того боится. Дышит лишь через раз. Тихо, на выдохе утробно рыча, так по-лисьи. Совсем неслышно выдавая после молчания:       — Он заставил тебя, да? Скажи Сону, что это так…       — Это не важно. Уже не важно.       — Почему ты так говоришь, Сону? — но он всё же отстраняет его от своей груди, чтобы снова взглянуть в заплаканные глаза, полные пережитой и переживаемой боли. — Он сделал тебе что-то ещё? Он тронул тебя как-то ещё, Сону?       — Нам нужно расстаться, Юнги, — шепчет осипше Сону. — нам нужно расстаться…       — С чего ради? Из-за этого мальчишки?       — Я не хочу потерять тебя, — взмаливается Сону, хватая Юнги за мягкие ладони. — Я не смогу потерять тебя, Юнги. Давай расстанемся? Хотя бы на время?       — На какое время, Сону? О чём ты вообще…       — Ему уже семнадцать. Обскур пожирает его с каждым днём всё больше. Ты видел его? Юнги, ему возможно осталось недолго. Давай просто…       — Ты знаешь, что может случиться так, что умрёт не только Чонсон, но и множество людей вокруг? Ты знаешь, что он может разрушить…как вообще директор позволил ему быть здесь! — сокрушается Юнги, утягивая Сону за руки обратно в свои объятия.       — Я люблю тебя, — отчаянно сквозь слёзы шепчет Сону. — У нас есть только эта ночь, пожалуйста. Я так не хочу тебя потерять, Юнги. Давай просто переждём это…это наш единственный шанс всё сохранить.       — Сону… Взбираясь на колени Юнги, Сону дрожащими руками обхватывает его лицо и шепчет в самые губы моляще:       — Я люблю тебя, Юнги. Всегда буду любить, это не изменится.       — Я знаю, — сглатывает тяжёлый ком Юнги, подхватывая Сону на своих коленях и удерживая за поясницу под мантией.       — Это наш единственный шанс.       — Два года, пока ты не выпустишься?       — Пока Чонсона не убьёт его обскур. Клятва запечатывается настоящим поцелуем. Болезненным, горьким, одним из последних за эту ночь. Сону плачет, не переставая, но молчаливо. Пока скользит ладонями по горячей груди, острым ключицам и линии плеч, запоминая. Пока подставляет тело своё под жалящие поцелуи и царапающие прикосновения. Отдаёт всего себя в руки Юнги. Сердце и душу на сохранение на долгие дни, недели и месяцы. Забирает и запечатывает внутри своей грудной клетки — сердце и душу анимага. Умирает каждую секунду на изумрудных простынях, цепляясь за плечи Юнги, как за единственно важное в его жизни. Запоминает каждый сбитый вдох и приглушённый его шеей стон. Клянётся в каждом поцелуе хранить, помнить и любить. Так близко. Но так далеко теперь.              

†

      

[Hurts — The Water]

             Дни для Сону сливаются в один с тех пор, как он в предрассветных сумерках покидает спальню Юнги, оставляя на розовых губах прощальный поцелуй. Чонсон снова следит за ним лишь издалека темнотой своих грязно-зелёных глаз, не подступая ближе. Проверяет, вероятно, сделал ли Сону то, о чём он его шантажировал. Читая мысли, Сону надеется, наслаждатся теми пытками, которые Сону испытывает каждую минуту. И никакое Круцио с этим никогда не сравнится. Его выкручивает и без заклинаний до боли и ломоты в костях, когда он заставляет себя не смотреть больше на Юнги на занятиях зельеварения. Когда сдерживает себя от ненавязчивых мимолётных прикосновений. Когда проходит по коридору мимо и скупо кивает, приветствуя, не позволяя больше даже намёка на улыбку. Видя в каре-золотистых глазах ту же боль, что отражается в его. Но не разрешая себе в присутствии Чонсона больше думать о том, что это ненадолго. Взяв с Юнги клятву о том, что он будет думать об этом тоже. И лишь спустя неделю пыток, когда Сону возвращается из дома, в котором впервые за три месяца в самом деле провёл выходные, Чонсон являет себя мрачной тенью ожидая у двери спальни.       — Привет, — с лёгкой улыбкой хрипит он.       — Здравствуй, Чонсон, — сухо кивает Сону, отпирая дверь и замечая, что Чонвон в школу ещё не возвращался.       — Как прошли выходные?       — Быстро, — он сбрасывает с себя ветровку, открывая шкаф и доставая привычно мантию. Не позволяя Чонсону затянуть себя в диалог. Как и обещал в Лесу, не нарушая своей любви к другому, не собирается давать Чонсону ни единого даже мнимого шанса.       — Сегодня чудесная погода, — остаётся тот у порога. — Может прогуляемся?       — Нет, Чонсон. У меня на этот вечер другие планы.       — Какие же, если вы с профессором больше не вместе? — наигранно невинное выражение на сером лице быстро исчезает, сменяясь привычной полу ухмылкой.       — Учёба, например. Тебе бы тоже не помешало ей заняться вместо того, чтобы следить за чьей-то личной жизнью.       — Мы можем заняться учёбой вместе.       — Не можем, Чонсон, — пряча палочку во внутренний карман, Сону оборачивается и устремляет пустой взгляд прямо в чёрные глаза. — Наше расставание ничего не изменит. И я говорил тебе об этом. Но ты, видимо, предпочёл этого не услышать.       — Я услышал, Сону. Но я просто предлагаю заняться вместе учёбой.       — А я просто этого не хочу. И уж это сделать меня ты заставить не сможешь. Тут твой шантаж не поможет. Он видит, как на худом лице ходят желваки. Жаль не может применить легиллименцию, чтобы узнать о чём Чонсон думает, но у того все мысли очевидно горят в черноте радужки и читаются в стиснутой челюсти. Сону дёргает уголки губ в усмешке.       — Ты разрушил мои отношения. Чего же ты такой не счастливый, Чонсон? Разве не этого ты хотел?       — Нет. И ты знаешь это.       — Как и ты знаешь мой ответ на каждое твоё предложение куда-то пойти. И он не изменится. Никогда.       — Однажды, — цедит сквозь зубы Чонсон. — Однажды, он изменится. Ты не сможешь быть верным ему вечно, не зная где он и с кем. Возможно, он уже сейчас ищет тебе замену. Подростков в Хогвартсе — полным полно. И на тебе клином свет не сошёлся.       — Ну, твой же сошёлся. Сону замечает, как клубится под ногами Чонсона чёрный дым, но не позволяет себя испугать этим. Хмыкает лишь и приподнимает подбородок, позволяя обскуру прочесть свои мысли, в которых сплошь красным «нет» горит и звонкий смех слышится. Это он внутренне смеётся над тем, что даже разрушив чужие жизни, Чонсон счастливее ничуть не стал. И никогда не станет по одной совсем уж простой причине, которую Сону решает всё же озвучить, а не оставить в своей голове:       — Ты никогда не знал любви, Чонсон. Так и откуда тебе знать тогда, на что способен любящий человек? Ответ однако он не получает, видя лишь спину, которой к нему разворачиваются, спешно покидая спальню в раздражении и смятении. Но это правда. Как кто-то не ведавший в жизни своей любви, тепла и ласки, заботы и нежности, может вообще понимать, что это за чувство такое? Как может он судить кого-то, говорить, что сердце не выбирает, когда он попросту не знает, о чём говорит? Сону выбрало его сознание. И это явный факт. Просто потому, что после поступка Чонсона в Лесу, Сону убедился в одном: сердца у Чонсона — нет. Он оставляет на кровати Чонвона коробку шоколадных лягушек, которую достаёт из рюкзака, и прячет в своей тумбочке упаковку ирисок, которые так любит Юнги. Он не отдаст ему её, не подложит тайно, но сохранит, чтобы подарить на Осеннем Балу, когда дарить будет каждый ученик любому из учителей. Это единственное из тех немногих легальных вещей, что им ещё доступны. Которые позволяют Сону и Юнги держаться, вдали от мыслей друг о друге. Вдали друг от друга. Каждый день. Как и каждый день Сону держится особняком, не уставая отказывать Чонсону то в помощи по учёбе, то в совместном походе на обед, хватая Чонвона под руку и прячась за ним от вездесущего преследователя. То в занятиях тем более уж трансгрессией. Избегая и прикосновений и даже взглядов. Спустя ещё две недели, Сону почти привыкает к новой жизни настолько, что ему кажется, он больше не замечает и тяжёлого липкого взгляда теперь постоянно чёрных глаз, и бьющихся об него, как о глухую стенку, просьб, и злобы Чонсона, уже открыто проявляющуюся в следующей за ним, как шлейф, дымке. Он почти привыкает к тому, что Юнги — один из его преподавателей и не больше. Почти привыкает думать о нём только глухой ночью, когда все спят и не спит только его влюблённое сердце. Маглы любят так говорить: «человек ко всему привыкает». А волшебник — тот же человек.              

†

      

[Thirty Seconds To Mars — The Kill (Bury Me)]

             И в день, когда привычка его окончательно въедается в серые будни, успокоившееся сердце впервые запинается о рёбра на занятии зельеварения от страха за чужую жизнь.       — Всё в порядке! — выкрикивает Юнги, поднимая здоровую руку и успокаивая взволновавшихся учеников. Пока левая рука его шипит и пенится от кислоты попавшей на неё, разъедая на глазах у всех идеальную некогда фарфоровую кожу большой, Сону знает тёплой и мягкой, ладони. Они должны были сварить зелье для крепкого сна. Оно должно было получиться тёмно-синего, как ночное небо без звёзд цвета. Оно не должно было ни в коем разе даже случайно проливаться на ладонь профессора Мина, которую тот так некстати уложил на край парты, чтобы опереться и прочесть, что написано в тетради Чонсона. Сону кажется, что ногтями он вот-вот прорежет деревянную спинку стула, в которую впивается, как и взглядом разъярённым и полным ненависти в Чонсона, что ухмыляется ему лишь уголком сухих серых губ, пока Юнги отходит от его парты. Довольствуясь всеми результатами сразу. И ущербом, нанесённым профессору, и мыслями Сону, что одна на другую сменяются от того, чтобы вскочить с места и помочь Юнги, отведя его в лазарет, до того, чтобы вскочить с места и вцепиться в глотку Чонсона, голыми руками разрывая её у всех на глазах.       — Занятие окончено, — отрезает Юнги. — Вы можете идти. Всем спасибо. Кто-то тревожно интересуется, не нужна ли профессору помощь. Кто-то спешно покидает класс, сгребая с парты все свои вещи. Кто-то до самой двери лишь молча оглядывается, убеждаясь, что преподаватель справится сам. И лишь Сону не сдвигается с места, пока Чонвон буравит его молчаливым вопросительным взглядом, а затылок прожигает взгляд полный интереса и злобы.       — Я догоню, — бросает Сону Чонвону, не сводя глаз с Юнги, что уходит в свой крохотный кабинет. — Забери с собой всех зевак, пожалуйста. Говорит это достаточно громко, чтобы Чонсон на задней парте его услышал. И, не дожидаясь, пока Чонвон уйдёт, поднимается из-за парты и следует за Юнги, запирая за собой плотно дверь и взметая палочку в воздух.       — Вулнера санентур!       — Сону, — испуганно отскакивает Юнги, прижимая к груди руку, что постепенно начинает восстанавливаться из-за наложенного заклинания. — Что ты здесь…уходи.       — Это переходит всякие границ, Юнги, — сводит брови к переносице Сону. — Посмотри, что он сделал с тобой.       — Я просто скажу об этом случае директору и…       — И что он с ним сделает? А что Чонсон сделает с тобой потом? Юнги, это не нормально.       — Прямо сейчас ты совершаешь более ненормальную вещь, — мотает головой Юнги. — Ещё даже не все ребята вышли из класса. У них могут появиться вопросы.       — Да плевать мне на вопросы, пока на кону стоит твоя жизнь, Юнги.       — Ты забыл наложить заклинание тишины, — тихо проговаривает Юнги.       — Ты забыл, что оно наложено тобой на эту комнату уже очень давно, — также тихо отвечает Сону. Не выдерживая больше и срываясь с места, чтобы впервые за месяц обнять наконец широкие плечи. Хотя бы на короткий миг.       — На мысли тишину не наложишь, — усмехается печально Юнги, осматривая свою руку.       — Я всё это время потихоньку изучаю окклюменцию, — пожимает плечами Сону. — И непростительные заклятия.       — Сону!       — Я в порядке. Это так…для общего развития.       — Прошу тебя, не наделай глупостей.       — Я прошу тебя о том же, Юнги.       — И что же ты предлагаешь?       — Сдать его в обход директора. Помочь обскуру его убить. Я не знаю, Юнги. Что угодно, пока ты ещё жив. И здоров. Не на все повреждения находятся заклятия. И ты это знаешь.       — Сону, мы так хорошо держались этот месяц, — вздыхает Юнги лишь на мгновение касаясь костяшками пальцев щеки Сону. — Мы справимся.       — Я готов отсидеть в Азкабане, если это спасёт тебе жизнь.       — А я не готов отпустить тебя в Азкабан ценой своей жизни. Прекрати.       — Что, не будешь ждать меня? — невесело усмехается Сону, пряча палочку. — Без шуток. Ты живёшь дальше от него и чаще находишься не рядом. Подумай о том, как мы можем это решить.       — Как минимум, как-нибудь не противозаконно.       — Я люблю тебя, Юнги.       — Я тоже люблю тебя, Сону. Поцелуй разделяют их сердца и души. Объятием обмениваются взгляды.       — Иди. Я справлюсь.       — Обещай.       — Обещаю, Сону. Поторопись. Класс пуст, когда Сону покидает кабинет. Но не пуст коридор, в котором Сону сталкивается с напряжённым и мрачным взглядом вновь. Чонсон не ждёт его, но стоит, опираясь спиной на панорамное мутное стекло, засунув руки в карманы брюк. Смотрит пристально и испепеляюще сквозь пробегающих мимо учеников. Читает мысли, которые у Сону сплошь полны ненависти и различных способов — истребить. Как какое-то насекомое, существо. Не человека вовсе. Чонсон уходит первым. В противоположную от Сону сторону. Молча и слишком спокойно.              

†

      

[BMTH — Deathbeds]

             Сону бежит. Задыхаясь от слёз и страха. Он несётся по бескрайней территории школы, вырываясь за её пределы, и прямиком к Запретному Лесу. Не трансгрессируя, потому что оставил палочку на тумбе в спальне. Потому, что спустившись утром в гостиную, он, как был в пижаме, рванул из неё прочь, зажимая в руке свою же записку из кабинета Юнги с единственными им двоим понятными словами. И оставшимся в углу клочка бумаги временем, которое Сону оставлял тогда. «Что несколько дней, когда я ждал тебя всю жизнь?» Сону утирает рукавом пижамы слёзы и игнорирует жуткую боль от нанесённых босым ногам ран. Топчет сухую осеннюю траву, вминается ступнями в промёрзшую октябрьской холодной ночью землю. Он так боится опоздать. Он так боится его потерять. Он так надеялся их маленький счастливый мир сохранить. Рёв вырывается из его горла одновременно с тем, как слышится среди искорёженных сухих ветвей беспомощный и полный боли скулёж. Запретный Лес, которым так пугают всех учеников, Сону знает теперь, ничто в сравнении с дебрями, находящимися в одной тёмной голове. Ничто больше не испугает Сону так, как возможная потеря любимого человека и вой его душераздирающий в шкуре кремового лиса. Которого Сону, наконец, замечает. Но лучше бы он ослеп в тот же миг. И оглох. И умер прямо там, посреди небольшой поляны возле их камня. Он никогда ещё не жалел, что не взял с собой палочку, потому что отчётливо понимает, что с его губ уверенно бы сорвалось лишь одно единственное непростительное заклятие. В сторону того, кто с садистской улыбкой, наведя палочку на анимага, повторяет другое:       — Круцио… Лёгкие Сону горят от долгого бега, а горло от крика, что вырывается из него, когда он даже броситься на Чонсона не может, чтобы остановить. Замирает буквально, примерзая к месту, пока глаза его неотрывно следят за лисом, извивающимся в жутких пытках. И не сразу понимает, что перед гордым непростительным, Чонсон попросту произнёс «остолбеней», направив палочку сперва на него, ничего кроме Юнги не видящего.       — Остановись! — орёт истошно Сону, стараясь заглушить вой лиса. — Прекрати это!       — И что же будет тогда? — кричит Чонсон, ухмыляясь через плечо. — Ты внезапно воспылаешь желанием общаться со мной, а?! А, Сону?! «Ничего,» — думает Сону, не имея возможности уже контролировать свои мысли. Ничего не будет кроме того, что он просто вцепиться наконец в довольное лицо. Переключится после на шею и придушит Чонсона. Убьёт сам, если чёртов обскур внутри него до сих пор этого не сделал. Завершит ту справедливость, о которой Чонсон ему так твердил. Потому, что несправедливо здесь только одно — его существование.       — Как долго ты планировал делать это? — продолжает пытки Чонсон, обращаясь к Сону. — Думал, что я скоро отправлюсь к праотцам? Как наивно, Сону! Круцио!       — Хватит!!! — Сону верещит не своим голосом, неспособный даже отвернуться, но жмурится крепко, хотя перед глазами теперь навеки застревает картина подвешенного в воздух Юнги, изломанного в позвоночнике.       — Нет, — усмехается Чонсон, опуская вдруг палочку и заставляя измождённое тельце лиса рухнуть на землю. — Не хватит, Сону. Сону даже не может дёрнуться в сторону, когда подбородка его касаются холодные пальцы, крепко сжимая и приподнимая голову, вынуждая посмотреть в глаза чёрные, как бездны.       — Я давал тебе выбор. Выбор ведь есть у каждого, согласись? И я дал тебе его. Но ты… — качая головой, Чонсон больно впивается ногтями в нежные щёки, отчего Сону шипит. — Ты лишил себя выбора, Сону. А его — жизни.       — Что…       — Он мог жить дальше. Найти кого-то другого, построить семью, уехать к чёртям из Хогвартса. Он мог прожить спокойную жизнь. Если бы ты не был таким эгоистом.       — Чонсон, пожалуйста…       — Сердце не выбирает. Но выбирает разум? Насколько же глуп оказался наш профессор, что выбрал тебя, Сону.       — Я прошу тебя…       — Я тоже просил тебя, — Чонсон склоняется к нему совсем близко, опаляя ледяным шёпотом дрожащие и мокрые от слёз губы.       — Умоляю, Чонсон…       — Авада, — шепчет Чонсон, вдыхая полной грудью запах отчаяния и страха, чтобы затем резко развернуться и, наставив палочку на Юнги, прокричать истерически: — Кедавра!       — Нет! Чёрным сгустком Чонсон исчезает. Сону безвольным мешком рушится на колени, на них же подползая ближе к безжизненному телу Юнги, что превратился обратно в человека в последние секунды. Сдирает ладони о сломанные ветви, но обнимает ими ещё тёплые плечи. К груди жмёт изломанное нагое тело, как тряпичную куклу. Воет сам не человеческим голосом, умирая раз за разом. Сону знает сотню бесполезных заклинаний. Тысячу рецептов бесполезных зелий. Но ни одно из них неспособно воскресить. Ни одно из них неспособно стать противодействием для одного единственного непростительного. Ни одно из них — не вернёт ему Юнги. Тёплые большие ладони так нежно сжимавшие его румяные от стеснения щёки. Розовые мягкие губы, целующие его трепетно и ласково. Каре-золотистые глаза, в которых только счастье и любовь. Сону смежает пальцами бархатные веки, целуя их на прощание и скуля вновь, когда пустые и бесцветные глаза распахиваются вновь, стоит ему лишь убрать руку. Он вжимает уже прохладным носом Юнги в свою шею и пальцами вплетается в ванильные прядки, сжимая их до боли в суставах.       — Я люблю тебя, Юнги, — захлёбываясь слезами, произносит чуть дыша Сону. — Это неизменно… Это навсегда.              

†

      

[Message To Bears — You are a memory]

             Говорить правду больше не страшно. Сону больше ничего не боится. Выходя из зала суда, после того, как сотни незнакомых ему людей, брат, Чонвон и несколько одноклассников, увидели всё, что он добровольно отдал в Омут Памяти, ему больше ничто не страшно. После того, как он снова пережил смерть Юнги, глядя на неё почти что со стороны, ему больше ничто не страшно. После того, как он похоронил свои сердце и душу, отправившись сразу после на суд, ему больше ничто не страшно. Его тайная, пусть и недолгая, связь с профессором, стала в Хогвартсе меньшей из проблем, когда в Министерстве узнали, что в школе учился семнадцатилетний обскур, которого украдкой и ложью оформили, как обычного волшебника. Расследование об убийстве Юнги даже не откроют, потому, что Чонсон, как обскур, может находиться теперь где угодно, в любом уголке земли. И, даже если его найдут, никто не уверен, что живым. Сону остаётся один на один с голой правдой и смертью любимого на своих руках, за которую никто даже не понесёт ответственность. Снятие с поста директора человека, который всё это допустил — не та цена, которая облегчит его боль. Поиски живого или мёртвого Чонсона, что затянутся на месяцы — не то, что вернёт его к жизни. Сону умер в тот же день, существуя теперь среди безликой толпы. Всё серое, безжизненное тоже. Даже свет на концах палочек, которые в вечер похорон поднимают в воздух ученики, чтобы почтить память профессора Мина, для Сону — меркнет. Он запирается в спальне, глядя пустым взглядом в стену и держа в руках коробку ирисок, которую так и не успел подарить.       — Твой брат ждёт тебя у ворот, — тихонько произноит Чонвон, заглядывая в комнату. Его глаза тоже покрасневшие и припухшие. Никто такого в школе не ожидал. Не было никого, кто профессору Мину желал бы зла. Не было никого, кто был бы рад той боли и потере, которую переживает Сону, несмотря на то, что их с Юнги любовь, вроде как, заплатила такую высокую цену за свою неправомерность.       — Спасибо, — пересохшими и искусанными в кровь губами шепчет Сону, поднимаясь с постели.       — Мы сможем поговорить, когда ты вернёшься? — карие глаза, снова заполненные слезами, смотрят на Сону так жалостливо.       — Да. Конечно. Он прокручивает меж пальцев коробку сладостей, а перед тем, как уйти, вручает её ничего не понимающему соседу.       — Это были любимые ириски Юнги, — только и говорит Сону. Слыша в спину тихий всхлип, когда закрывает за собой дверь. Траур и тишина накрывают школу. Никто не перешёптывается по углам, никто не обсуждает случившееся с Юнги и директором. Никто не шлёт проклятия в сторону мрачного мальчика с факультета Слизерина или светлого, всегда улыбчивого Сону, которого можно было бы обвинить в том, что он загубил столько жизней. Сону молчаливо удивлён, но его не осуждает никто. Быть может, пока. Но он ещё ни на секунду не переставал думать о словах Чонсона, брошенных в его лицо в Запретном Лесу: «Насколько же наш профессор оказался глуп, что выбрал тебя, Сону.» И, может, Чонсон был в этом прав? Может, пока ещё никто не понял или боится сказать, но это Сону тот, кто разрушил всё? Влюбил в себя Юнги, привязал к себе Чонсона, подставил директора. Устроил весь этот переполох в Хогвартсе, а теперь прикидывается главным страдальцем? Сону не знает просто, как ещё сделать себе побольнее, чтобы только боль от пережитой смерти Юнги стала не такой ощутимой.       — Его найдут, — жарко шепчет брат, принимая Сону в свои объятия. — Обязательно найдут и…       — И он умрёт, даже если его на пожизненное посадят в Азкабан, — бесцветно шелестит Сону. — Он всё равно избежит наказания за содеянное. И никогда за это не поплатится. Никто и никогда не заплатит за смерть Юнги. Кроме меня.       — Сону…       — Я буду платить за это всю свою жизнь. Его смерть на моих руках.       — Перестань так говорить.       — Просто факты, — пожимает Сону плечами, сдерживая слёзы, потому что слова эти в голове его звучат голосом Юнги. Брат молчит в ответ на это, беря Сону за руку, но тот мягко вытягивает её, качая головой.       — Я хочу сперва трансгрессировать в его дом.       — Мне…я могу с тобой?       — Не нужно.       — Уверен?       — Да. Я хочу побыть там один. Взять пару вещей, может…я вернусь до полуночи.       — Буду ждать, Сону. Получая ласковый поцелуй в лоб, Сону следит за тем, как брат первым трансгрессирует к ним домой, а потом и сам поднимает палочку, закрывая глаза и вспоминая о доме Юнги. Меняя воспоминание в последний миг. И трансгрессируя к тому самому небольшому домику на окраине Лондона, в котором они с Юнги провели их первую ночь любви. Свет в резных окнах выключен, двери закрыты на замок, а значит в этот день его никто не снимает, и Сону выдыхает облегчённо в прохладный осенний воздух. Лишние проблемы ему ни к чему. Больше, чем есть уже точно не нужно. Замок легко поддаётся заклинанию, и Сону проходит внутрь тёмного дома. Не включая даже свет палочки, движется вперёд, к спальне. План дома прост, Сону хорошо его помнит. Как помнит и, садясь на край мягкой постели, как они с Юнги лежали здесь вдвоём. Помнит каждый миг того дня и ночи. Утро, которым проснулся в любящих и крепких объятиях. Он сжимает зубы, чувствуя как подбираются снова жгучие слёзы. Не позволяет им пролиться, делая глубокий долгий вдох и медленный выдох. Сжимает дрогнувшими пальцами палочку крепче, прежде чем пересесть на другой край кровати. Напротив небольшого напольного зеркала, в которое даже не смотрит. Чтобы знать, что он похож на ходячий труп — ему не нужно видеть своё отражение. ЧТобы сделать то, что он задумал, стоя ещё возле могильной плиты, ему не нужно видеть своё отражение и подавно. Палочка поднимается в воздух. Сону вдыхает в последний раз, произнося сперва тихое:       — Я всегда буду любить тебя, — в темноту спальни, а после уверенное чуть громче и на одном выдохе: — Авада Кедавра! Палочка никогда не навредит волшебнику, если только не сломана. Сону знал это наизусть. Палочка никогда не навредит волшебнику непростительным заклинанием тем более, если только не отрекошетит от чего-нибудь. Непростительное заклинание никогда не подействует, если ты желаешь быть убитым, а не хочешь кого-то убить. Сону знал каждый нюанс. Сону учёл каждый нюанс. Сону всегда прекрасно учился. И никогда не совершал ошибок в заклинаниях.