Человек, которого никогда не существовало

Мы встретились в Индии. Никак не могу вспомнить, сколько бы ни пыталась, зачем я поехала туда, как оказалась зажата между уличными торговцами и поражающими своей первобытностью джунглями. Но я точно помню дату: 25 декабря 1976. Оглядываясь назад, я могу с точностью сказать, что в одно утро просто проснулась в маленьком безымянном отеле сходя с ума от жары. Но рядом с кроватью был мой походный рюкзак и полуразобранный чемодан, поэтому мне, тогда еще двадцатилетней хиппи, хватило и этой малости. Я была юной исследовательницей, училась на факультете биологии, готовясь стать настоящим зоологом и, естественно, обожала приключения. Амфетоминовый рай семидесятых диктовал свои порядки и поэтому для меня не было в новинку просыпаться в жутком «где-то». Думаю, в тот день рынок был особенно наводнён людьми. Я искала убежища от гнёта полуденного солнца в тени палаток. Рюкзак болтался на спине мёртвым грузом, ноги ломила усталость. Но, знаете, мне было всё равно, потому что ко мне подошла она. Её звали Лина. Тогда я подумала, что она тоже была туристкой: её кожа хоть и отливала медью, а волосы были чернее древесного угля, но в её глазах я ясно видела ту же потерянность, которую обнаружила и у себя, выходя из тесного номера на незнакомые улицы. На её лице играла тревожная улыбка, пальцы дёргано теребили край короткой майки. Она говорила на английском с чистым нью-йоркским акцентом. Оглядываясь по сторонам, она спросила меня, как я себя чувствую. Видимо, моё бледное, обожжённое лицо заставило её волноваться. Так началось наше общение. Она не любила говорить о себе, но спустя время мне удалось узнать, что она родилась в китайском квартале Нью-Йорка, она работала в местном клубе официанткой, ей было двадцать шесть и, в своё время, она бросила учёбу в престижном вузе, названия которого я не вспомню даже перед страхом смерти. Обычно мы говорили о книгах и природе. Обо всём угодно. Она была открыта к новому, в той же степени, что и я сама. Я рассказала ей про Дженис Джоплин, ушедшую бессовестно рано, и Дэвида Боуи. Оказалось, она была отсечена от массовой культуры, у неё не было пейджера или вообще какой-либо связи, но каждый раз с готовностью слушала, стараясь запомнить каждую деталь. Она же приоткрыла мне дверь в мир эзотерики. Мне казалось, что вместе со своим увлечением, она подарила мне самое сокровенное, что имела сама. Я была знакома с астрологией и нумерологией косвенно — все мои друзья, напиваясь и накуриваясь, часто беседовали на эти темы. Но то, с каким упоением и любовью она говорила о солнечных и лунных знаках, о натальных картах и счастливых числах заставляло меня усомниться в том, насколько искренним и глубоким был интерес моей компании. Я никогда раньше не слышала такого трепета в разговорах об оберегах и древних храмах мёртвых богов. Знаете, я даже не заметила, как мы стали жить вместе. Всё произошло так стремительно, что я не поняла в какой момент моя комната в отеле превратилась из одинокой каморки в место, где всегда было шумно и пахло чужими духами. Как у стенки, рядом с моими кроссовками, горделиво встали чужие каблуки. Кажется, однажды она просто появилась на пороге со своей маленькой сумкой и, войдя без приглашения, положила свою зубную щётку рядом с моей. И это была, без сомнений, самая лучшая ночь в моей жизни. Вы когда-нибудь лежали в маленькой, одноместной кровати поедая холодный, невероятно острый карри, пока ваше тело обнимают так, как будто бы в мире нет ничего важнее? Мы делали это почти каждый день. И даже когда она стягивала всё одеяло во сне, спихивая меня на пол, я могла только притворно злиться, потому что по-настоящему не выходило. Больше всего мне запомнился наш маленький набег на какой-то подозрительный бар в трущобах, на территории Джамму и Кашмира. Кажется, там продавали настойки на очковых кобрах, те, в бутылках которых ты можешь разглядеть скелет змеи. Лина, кажется, знала там кого-то и в тот вечер нам разливали бесплатно. Как мы туда добрались я не помню, но зато внутренним оком я всё ещё вижу ту туалетную кабинку, в которую мы незаметно проскользнули. И её чёрные, голодные глаза. Я задержалась в Нью-Дели на два года. Лучшие два года из тех, что мне когда-либо приходилось переживать. Однажды, прогуливаясь по заполненным улочкам, мы с Линой разделились. Ей было нужно купить что-то в аптеке, а мне очень понравились спелые манго в одном из шатров. Я возьму на себя честь подтвердить ваши догадки: она не вернулась. Ни через час, ни на следующий день, ни через неделю. Мои родители, которые всё это время считали меня пропавшей без вести, увезли меня обратно в Лас-Вегас, как только случайно наткнулись на новость об обезумевшей девушке, судящейся с Индийской полицией, просящей помощи в поисках несуществующего человека. Лины никогда не существовало. Её просто не было. Я перерыла все архивы, записи, к которым мне спустя череду скандалов предоставили доступ. Она не рождалась. Сначала я пыталась брать полицию штурмом, подавала тысячи заявлений и ожидала открытия дела, которое никогда не было открыто. Я писала в правительство Индии с просьбой помочь, но они хранили могильное молчание, а когда я написала в правительство США мне пришёл лаконичный ответ: «Человека с таким именем, датой рождения и личной характеристикой, соответствующего вашему описанию, не существует». Я очень долго пыталась вести собственное расследование, но всегда упиралась в невидимую стену, барьер. Как только я натыкалась на значимый кусочек информации, он растворялся у меня перед носом. Департаменты всё так же односложно отвечали, что Лины не существовало. В то время чувство собственной беспомощности было как никогда явственным — что может двадцатилетка-хиппи против огромного монстра. Библейского чудовища, оплетавшего океаны. Дело не заводили, но что-то незримо поменялось. Баланс сместился, но не в мою пользу. О, как же я хотела разворошить и сжечь это осиное гнездо. Что-то было не так. Я стояла особняком и изо дня в день мучила себя головоломками. «Почему никто мне не верит?», «почему мне отказываются помогать?». Ответ не находился, но моя настойчивость, вопреки ожиданиям, привела меня не к Лине, а в психиатрическую больницу. Государство полностью оплатило лечение. Родители, мои милые родители-католики, верили, что дело было в моём распущенном образе жизни, в компании, в божьей каре. И долгое время водили меня на проповеди и ещё дольше — на уродливое подобие и без того ужасной конверсионной терапии. Что-то внутри треснуло, а затем сломалось, когда отец, тот самый пример для подражания из детства, учивший меня игре на гитаре, однажды посмотрел со снисхождением, которым плюют только в лица больных. И я просто перестала бороться. Смирилась, приняла свою порочность и начала двигаться дальше, в свинцовых ботинках своего прошлого. Много лет я думала, что эти два года находилась в состоянии психоза, не в силах разделить сон и реальность. Что я принимала героин и мне мерещились видения, сравнимые по живости с самой жизнью. Возможно, я пыталась убедить себя в том, что никогда не испытывала счастья. В том, что было легче принять. Исчезновение Лины скоро превратилось в один из постыдных секретов в моём шкафу. Я приняла для себя горькую истину — нашего знакомства не было. Я была очень одинока, несчастна и страдала от последствий напряжения холодной войны, отчисления и становления изгоем в собственной стране. Я верила, честно. Долго. Но всё изменилось. Я рассказываю это по трём причинам: из жалости за годы, что я потратила впустую, пытаясь убедить себя в правдивости вранья, паники и скорби. Не так давно я разгребала чердак. Банально, но мне было нужно подготовить свой старый, семейный дом к продаже. Где-то там, в глубине нагромождения сумок, я нашла свой верный походный рюкзак, который не видела со своего приезда домой, весной 1979. Моё внимание зацепил маленький, потаённый карман для паспорта, спрятанный внутри рюкзака. Я бы отдала многое, чтобы вернуться назад во времени и никогда в жизни не открывать его. Моя резинка, старая и сгнившая. Ключи от мопеда, который я водила в Нью-Дели. Косточка от персика. Билет на поезд. И фотография. Выцветшая, маленькая, несуразная в сравнении с теми, что делают сейчас, в 21 веке. На ней я, стою у раковины в номере маленького, безымянного отеля, не замечая полароида. А в отражении заляпанного и кривого зеркала, держа камеру — она. Медная кожа и волосы, чернее древесного угля, с татуировкой штрих кода и маленькой головы Медузы Горгоны на бедре. Моя мёртвая богиня древнего храма. Я могла бы раньше сложить два и два. Что-то очень тёмное творилось в политике, полицейские отвечали натужно, а психиатры, направленные ко мне государством — с радостью. Как могло случиться так, что человек в одночасье перестал существовать? Почему ни одна из инстанций по торговле людьми не была заинтересована в деле, лишь робко отнекиваясь? Кто был тем самым знакомым из бара? Почему Лина не хотела — не могла? — говорить о себе? Ещё тогда моя интуиция кричала, что что-то здесь нечисто. Почему она так быстро переехала, будто стараясь укрыться от кого-то? Что происходит? Где ты, Лина?