Поражение врага

      «Просим же вас, братья, что касается пришествия Господа нашего Иисуса Христа и нашего соединения с Ним: не давайте поколебать себя слишком скоро в своём здравом смысле и приводить себя в страх ни духом, ни словом, ни посланием, якобы от нас исходящим, будто настал День Господень. Пусть никто не обманет вас никаким способом, потому что раньше придёт отступление и откроется человек беззакония, сын погибели, противник и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, выдавая себя за Бога, – Второе послание к Фессалоникийцам, вторая глава, стихи с первого по четвёртый,» громко захлопнув увесистое собрание, оповестил Дадзай о том, что чтение было закончено. В сыром, пропахшем тухлостью и человеческими выделениями подвале тут же раздались размеренные хлопки в ладони, прерываемые звонким лязгом цепей и редкими, несдержанными шипениями от явной боли, и распустили по пустому помещению эхо. Неполноценный усмехнулся, откинул ненужную боле книгу куда-то в сторону и, сложив руку на руку, продолжил прерванный овациями пленного издевательский перфоманс, «Ты возомнил себя Мессией, хотя на самом деле являешься не более, чем антихристом – смертным, горделивым человечишкой, Достоевский.» Тяжёлое молчание воцарилось на миг, прерываемое лишь редкими каплями воды, что стекали здесь отовсюду и громко разбивались о бетонный пол. Глухой смех. Явно натянутый, хриплый от недавних криков, смех неожиданно раздался с тёмного угла этого забытого всеми места. Там, опустив голову с отросшими, грязными волосами вниз от изнеможения, сидел глава Крыс собственной персоной, облокотившийся на холодную стену, закованный в цепи и лишённый по воле Неполноценного способности, но не лишённый пока той самой внутренней силы, воплощённой в бредовой справедливости и ненависти, что сызмальства питала и поддерживала жизнь в этом через чур худом, изломанном теле.       «Антихрист – абсолютное зло, Христос – абсолютное добро, какая дешёвая глупость, Дадзай-кун. Их цели, их желания, их погибель, – не всё ли похоже между собой? Антихрист хотел мира, – своего мира – где Богом являлся бы он один, а всем своим последователям дал бы ту любовь, о которой твердил и Сын. Гибель его столь же печальна, сколь божественна. Узрев погрязший мир, он, даровав ему новую веру, умер за свои каноны,» севшим голосом тихо говорил Демон, подняв в конце монолога голову и показав Осаму свою мученскую улыбку и уставшие, но блестящие жизнью глаза. Кожа, казавшаяся при тусклом свете маленькой лампочки серой, неживой, дополняла этот образ не то фарфоровой куклы, не то мертвеца. Искусанные и сухие губы треснули от натянутой усмешки, оставив на месте маленьких ранок алые бусины крови, которые, впрочем, быстро растеклись из-за одолевшей брюнета анемии.       «Ни тот, ни другой не нужны этому миру.»       «Ты атеист, Дадзай-кун?»       «Я верю в Смерть. Она, как никто другой, распоряжается жизнями людей и вершит Суд.»       «Смерть, Бог, – две стороны одной медали,» хмыкнул пленник, кажется, пытаясь вспомнить что-то. «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это, – Книга пророка Исайи, сорок пятая глава, стих седьмой.»       «Ты все эти глупые книжонки вызубрил?» не смотря, указал на валявшийся где-то сзади сборник посланий. «В непоколебимой вере моя сила,» ответили ему.       «Твой Бог покарал бы тебя как богохульника и еретика.»       Достоевский умолк, не говоря больше ничего, лишь опустив обратно голову и закрыв бледное лицо смольными прядями, что опадали на самый воротник перепачкавшейся тюремной одежды. Неполноценный подсел к нему, ухватил за волосы на неровной чёлке и потянул чужую голову вверх. «Правда глаза колет?» откровенно издеваясь, спрашивает он. Ярко горящий взор малиновых глаз слишком сильно контрастировал с бледнолицым Фёдором, смотрел с вызовом в озорной коньячный напротив. Полуулыбка озаряет пленника, «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправе–» Договорить ему не дал тяжёлый кулак перебинтованной руки, резко ударивший по солнечному сплетению. Очередная насмешка русского сменилась на гримасу боли: это выбило из лёгких весь воздух, заставив скрутиться, насколько позволяла всё ещё державшая за волосы рука, и надрывно закашляться, закрыть туловище дрожащими руками; гремели длинные цепи. Бить Дадзай умел и любил, так что это был не первый удар и, можно быть уверенным, далеко не последний. Щёки главы Крыс уже давно налились сиренью от расцветающих на них синяков, оставшихся с прошлых побоев, голова кружилась, ручьём лились слёзы от тупой боли в грудине; он не мог даже нормально вздохнуть из-за непрекращающегося кашля (который был следствием не только удара под дых, но и простуды, что успела развиться у слабого здоровьем Фёдора). Неполноценный с каждым новым ударом вбивал в голову лжеца и мизерность, и тщетность планов оного. С того самого момента, как брюнет очнулся в незнакомом месте из-за паники от ещё недавно дышащей в шею Смерти, Дадзай уже наблюдал за ним, ожидая своего часа. Облил ледяной водой, вызвав ещё большее чувство тревоги, и бил наотмашь, пока не увидел осознание в блестящих глазах. «На тебя было тошно смотреть, Демон Достоевский,» смеясь, объяснял он тогда. На этом, правда, не остановился – экс-мафиози имел ненормальную тягу к любому проявлению насилия – и пытался добить поверженного врага ещё и морально, но тот всё никак не поддавался, что вызывало едва ли раздражение, скорее даже азарт и ещё большее желание сломить брюнета с его раздутым бредом величия. Он вывихнул тогда ему несколько пальцев на обеих руках, приговаривая что-то о том, какие у Дос-куна звучные стенания, и как он больше не сможет играть на обожаемой им виолончели. Вправлять, разумеется, пришлось самому узнику, но вышло так себе, – с двумя практически нерабочими кистями большего ожидать и не стоило. Шатен постоянно говорил и говорил (за лишние комментарии слушателя бил), не умолкая, о слепой вере и о Гордыне, о провале и о наказании. Специально отыскал одну из книг Библии, лишь бы ещё больше поглумиться над бредовыми идеями набожника, но Фёдор только и делал, что насмехался над пустыми, по его мнению, попытками Осаму, словно бы ни смерть, ни боль не пугали его.       «Простые избиения на тебя не действуют…» опустив притихшего пленника, размышляет Дадзай, расхаживая из стороны в сторону. «Тебя что, в детстве били?»       «Знаешь, не удивлюсь, если так – с головой не дружишь, выглядишь мертвецки и способность твоя не лучше, будто ты пришёл в этот мир только ради разрушения, себя и всего живого, сын погибели.»       «О, или тебя заставляли на коленях часами вымаливать у Бога прощения за своё греховное существование?»       «Тебя, наверное, ненавидели, боялись, проклинали… Бедный, бедный Дос-кун.»       «По опыту знаешь?..» сипло, с редкими вздохами от одышки, раздалось в ответ из-за угла, с явным намеком о схожести двух гениев. Осаму опешил от неаккуратно брошенных слов, резко остановился, будто над чем-то размышляя, после чего сел на корточки перед брюнетом, придавив коленями его ляжки, схватил за грудки и, приблизившись нос к носу, томно начал говорить, «Знаешь, в чём наше отличие? Ты, Демон, не принял жестокость этого мира и возомнил себя его грёбанным спасителем, пока Я учился выживать в нём.» Близость к человеку, чужое дыхание, мерно касавшееся бледного лица, тёплые пальцы, что совсем немного и непреднамеренно касались оголённой кожи подбородка – заставляли Достоевского кривиться от липкого отвращения и хотеть выбраться из удушающих пут. Его ни-ко-гда не касались, поэтому сейчас любое подобие касаний вызывало ответную дрожь и фантомный пожар под кожей. Чёрт бы его побрал, этого Осаму Дадзая, антиэспера, возомнившего себя сильнее него из-за своей обнуляющей способности. Брюнет даже не мог ухватиться за Дадзаевы руки, – хотя и задыхался от сильной хватки, – иррациональная мысль о том, что прикосновение обязательно обожжёт заставляла тонкие предплечья, дрожащие от стрелявшей в них с кистей боли, опускаться ещё до того, как они поднимались выше груди.       «Строишь из себя невесть что, а на деле даже не смог спасти себя, чуть не помер в устроенной мною ловушке,» выплюнул Осаму.       «Не буду же я вскрывать все карты,» тихо раздаётся в ответ, в попытке убедить не то Дадзая, не то себя.       «Твои рукава пусты, Демон Достоевский. Для «Крыс» и «Смерти Небожителей» ты уже мёртв, слухи расходятся о-очень быстро. Тот клоун, кажется, считает, что исполнил свою цель – твоё убийство, а Сигма-кун был с ним в сговоре с самого начала, так что навряд ли они будут озабочены твоими поисками. Подскажи, пожалуйста, я никого не упустил?» очередная насмешка.       «Признай поражение, Демон,» Дадзай небрежно тряхнул пленника, из-за чего тот больно ударился заживающим на голове синяком о каменную стену, и встал наконец, оставив его в относительном покое. Брюнет обмяк будто, так и оставшись в сгорбленной неудобной позе.       Осаму нашёл взглядом валявшуюся на полу книгу, прихватил её под мышку и пошёл в сторону массивной железной двери, что огненной стеной отрезала Фёдору пути к прежней свободе, попутно, как бы невзначай, невинным голосом говоря, «Ты будешь гнить здесь, этот подвал станет твоей раскалённой могилой.»       Полувыдох раздался из уст Достоевского, и неясно – было ли этой очередной усмешкой или отголоском отчаяния.