Знаете...

Нельзя было сказать, что он особенно привлекательный. Обычные, зачесанные назад волосы, узкие глаза, взгляд — осторожный, неуверенный. Иногда на уроках пишет что-то в блокноте. И если, не дай бог, хоть кто-нибудь глянет в этот момент в его сторону, то получит в свой адрес вполне себе агрессивно-кислый взгляд, который означает лишь одно: «не смотрите сюда». На уроке сольфеджио было особенно скучно, ничего не скажешь. В тот момент все в классе уже поняли, что вот-вот он достанет свой блокнот и будет писать там. И не важно что. Само колдовство этого момента было чрезвычайно интересным, но никто не смел поворачивать голову. Но тогда, в ту минуту, одинокое шуршание карандаша по белой бумаге заполняло тишину вокруг. А потом он переставал писать. Просто резко захлопывал блокнот, и все, стоп. Но все равно еще долго смотрел в окно. Остальные ребята в группе как-то и не обращали на него внимания. Да и не хотелось — ведь он молчун, никогда не знаешь, что у него на уме. Может быть, хорошее, может, плохое. На всякий случай все думали, что плохое. От греха подальше. Вот так и прошли все семь лет его учебы в музыкалке. Незаметно прошли, он даже моргнуть не успел. А сольфеджио… да что там сольфеджио, он же ничего не знает толком… — И как ты собираешься поступать? — одинокий голос учительницы эхом раздался по классу. — Как ты вообще собираешься заканчивать музыкальную школу? — Я клянусь, я выучу. Я себе обещал. И значит, выучу.

***

— Аршак! Мальчик поднял голову, на секунду осмотревшись. Казалось, он что-то искал. — Аршак, слушай урок, хоть что-то, что-то выучи. — Хорошо, Евдокия Ивановна. И снова стал писать. А учительница все смотрела на него и смотрела. И не могла понять, где она сделала ошибку, а может все дело в этом странном мальчике. Но на этот раз ничего не сказала. И весь урок сверлила его взглядом. А он, кажется, в совершенно другом мире, затерялся в нитях сознания. «Нет, этот ребенок иной, совершенно! Нельзя так все оставлять» — подумала учительница. Она объясняла новую тему другим ребятам, но думала, как бы помочь Аршаку. Думала и думала, но потом оказалась в тупике. — В дес-дуре строится таким образом, — продолжая смотреть на него, проговорила она и остановилась, казалось, в немой паузе. — Все, дети, вы можете идти. Аршака как-будто током ударило. Он быстро собрал все свои вещи и уже собрался к выходу, но его остановили. — Ты остаешься. Он молча смотрел на учительницу, и его взгляд был совершенно пустым. «Как ему это удается?» — подумала про себя она. А потом он сел и долго смотрел в пол, пока к нему не обратились. — Почему ты такой странный? Вылетевший из ее уст этот резкий вопрос, как ни странно, нисколько не поразил Аршака. — Я не странный. Евдокия не знала, как отвечать. Сказать «прости, но ты страннее всех учеников, которые когда-либо у меня бывали»? — Тогда перестань витать в облаках на уроке! Наступила тишина. Она заложила учительнице уши, пока Аршак снова не начал говорить. — Знаете… а я ведь чувствую в себе силы. Силы создать что-то полезное для людей. Да, музыка — это мое. Но… Это было более чем неожиданно. Евдокия не знала, что сказать, и стоит ли вообще говорить. — Один раз, когда мне было лет восемь, я написал песню. Мне она очень понравилась. И я ее опубликовал в интернете. А спустя месяц некий Хчо написал песню с такими же словами. С моими-то словами! И стал знаменит. С тех пор он всегда следит за мной. И лайкает. Евдокия была поражена. Она не думала, что этот мальчик… ну, такой. Как сказать. Не талантливый, другое… Одаренный. — И мотор хочу сделать. То есть не сделать, а улучшить. Тогда уж точно человечество побывает в космосе. И представляете, в космосе музыка! Это же так круто! Лучше Гайдна. И Шопена, Шопена, обязательно, без него никак! — И Шостаковича. Аршак посмотрел на нее сначала в недоумении, потом его лицо прояснилось. Видимо, он представил Шостаковича в космосе. Вот было бы ему приятно! Если бы он знал… — Можно. Опять молчание. Молчание, потому что только что она поняла то, что раньше не успела разглядеть. Не успела за семь лет, надо же… — А ты хочешь по музыке? — Да. — Ты уверен? — Знаете, мама мне сказала, что если я продолжу так учится, то вообще заберёт документы из музыкалки. А я люблю музыку, вы не поверите, но очень люблю. Особенно когда стихи читаешь. Если просто так — то сюжет как-то и не запоминается, а музыка дает свой прикрас, свой оттенок и краску, индивидуальность. — Ты прав. Напряжение опять повисло в воздухе, но спустя несколько минут Аршак тихо, робко начал говорить. — Знаете… Он посмотрел в окно, как будто мечтая о чем-то не из сего мира. Ветерок заиграл с ветвями зеленых деревьев, напоминая о скором наступлении лета. Аршак вновь опустил взгляд на Евдокию. — Одно я знаю точно. Представьте мягкий диван, Моцарта у камина, подруги, горячий кофе и телевизор. Новости и так далее, и вдруг… Он сделал паузу, собирая мысли, потом снова стал говорить, уже медленнее, вдумываясь в каждое слово. — …вы слышите: «Аршак Галстян, изобретатель нового телевизора и мотора…». И тогда вы вспомните, сколько меня отчитывали, — он улыбнулся. — И будете гордиться мною. Птицы пели свои песни за окном, жизнь продолжалась, но тут, в этой комнате, время, казалось, остановилось. И еще долго не сможет обрести свой прежний ритм… Евдокия на секунду представила это все. Прикрыла глаза, и представила. И казалось, что запах горячего кофе уже зовет ее к телевизору, который изобрел ее талантливый, да, талантливый ученик… Потом открыла глаза и улыбнулась. — Но я же вам обещал, что выучу сольфеджио? — иронично произнёс он. — Обещал.

***

Они еще долго беседовали, до вечера. Но когда на улице стемнело, Евдокия поняла, что пора идти. Она осторожно сказала: — Аршак, уже поздно. Может быть, тебе уже пора домой? Аршак думал. Хотя Евдокии не было понятно, что тут думать. — Нет, мне не пора. Но вам, наверное, надо домой. Поэтому… да, вы правы, надо расходиться. Евдокия собирала вещи, но мыслями была в совершенно другом месте. Даже по дороге домой она не могла забыть их разговора. Было ли это похоже на разговор? И что это вообще было?

***

Пока Аршак разговаривал с Евдокией, за дверью стояли две девочки. Они решили не уходить, а подслушать их разговор — мало ли чего там. Два часа они стояли и слушали, забыв, что дома из ожидает ругань за опоздание и куча уроков. А заниматься они уже не успеют. — Вот оно что… — сказала одна девочка. Другая промолчала. Она слушала, вслушивалась в каждое слово. — Ань, а ведь я думала — какой он странный. А он, оказывается, вот что. — опять сказала она. Они еще долго стояли, забыв, что на них искоса смотрят другие дети, приняв их за сумасшедших. Но… как-то все равно было. Когда за дверью послышались шаги, девочки отпрыгнули и бежали что есть мочи, чтобы успеть скрыться. Потом они шли по узкой тропинке, освещенной уличными лампами, в абсолютной тишине, даже людей не было. И просто молчали, потому что каждая думала о своем. Вскоре Аня начала говорить. — Слушай, Алл… а тебе как кажется, он изобретет этот… мотор? Алла улыбнулась. — Думаю, да. Классно будет. Потом будем хвастаться, что были с ним знакомы. — Ну, не знаю даже, не люблю хвастаться. — Но все равно, классно будет. Аня молча кивнула, осматривая тихие здания. Они просто шли, ничего не говоря. И когда уже почти дошли до того места, где должны были разойтись, Аня вдруг сказала: — А я напишу об этом рассказ. Алла удивилась от неожиданности ее сказанного, но потом посмотрела на далекий Арарат. И смотрела, и смотрела, пока не решила ответить. — Я тоже. — Тогда давай так: каждая из нас пишет рассказ по-своему, а потом мы покажем их друг другу. — Договорились. Они одновременно улыбнулись. — Ну хорошо, до встречи! — сказала Алла. — Пока, — ответила Аня и побежала домой, чтобы взять ручку и листок и начать писать. По дороге домой она быстро разделась и села за стол. Первое предложение не напрашивалось, казалось, ей что-то мешает. Она думала, писала, зачеркивала, потом сдалась и одела наушники, слушая песню любимой группы. — «Он сидел в углу.»? Или «странный, но интересный…»? Нет, нет, нет! Ещё долго Аня подбирала слова, и когда на часах уже пробило ноль-ноль, ее осенило. «Нельзя было сказать, что он особенно привлекательный. Обычные, зачесанные назад волосы, узкие глаза, взгляд — осторожный, неуверенный. Иногда на уроках пишет что-то в блокноте. И если, не дай бог, хоть кто-нибудь глянет в этот момент в его сторону, то получит в свой адрес вполне себе агрессивно-кислый взгляд, который означает лишь одно: «не смотрите сюда». — Нормально вроде, — вздохнула девочка, устало прикрыв глаза. А дальше как будто само пошло. Слова превращались в запахи, чувства, мысли. Она уже жила своим рассказом, сочувствовала всем героям и принимала их такими, какими они были. Когда она написала последнее предложение, на часах было три часа ночи. А завтра же еще школа... В дверь кто-то тихо постучал. — Ань? — в комнату зашла мама. — ты что делаешь? Сейчас же так поздно! Аня сначала не знала, как ответить, потом тихо проговорила. — Пишу. — Что пишешь? — Неважно. Все, я сейчас же ложусь спать. Девочке показалось, что ответ маму удовлетворил и она, прикрыв дверь, зашагала в противоположном направлении. Но Аня не сдержала своего обещания. Она долго ворочалась в постели, не могла сомкнуть глаз и думала, что же ей писать дальше и нужно ли продолжать. А в мыслях крутилась та же фраза, тот же момент, когда Аршак проговорил: «знаете»…