Газировка

Серёга решает задачи, пока Олег курит в раскрытую форточку. И у них всегда так, взаимоотношения за гранью смешного: представляем вашему вниманию стереотипный дуэт — шизик-заучка и его друг-распиздяй. Да-да, они существуют. И хотя Серёга едва терпит глупые стереотипы, а Олег готов за них уебать (ничего плохого не видит, но другу не нравится), все вновь выходит как будто по нотам: распиздяй и отличник — сладкая парочка. Серега знает все обо всем, и если бы у Олега хватало сил спрашивать, он сам бы давно превратился в гастролирующую библиотеку. Но Олегу это никогда не было нужно, а Серёга Разумовский был существом молчаливым, закрытым, просто так трепать языком не любил. Все знали, что он умный, но при этом глубина его знаний была что медицинская книжка по физиологии — кто ее тебе даст?.. А в челюсть? Серёга никогда не выходит из класса, никогда не бродит по коридорам, не бегает курить в туалет или за школу на физкультуре, никогда не смеётся. Серёга нелюдим, ему тошно в толпе ровесников, а те и не принимают его — слишком странноват, слишком грустноват, слишком плохо одет, слишком «детдомовский», слишком заумный, лохмы висят слишком «по-пидорски»… Холодный и готовый уебывать с полуслова Олег — здоровенный лоб, когда только вымахать успел, прости Господи! — в рокерской футболке и с сигаретой в зубах сидит у него за спиной и ненавязчиво намекает: только тронь, сука. Твои мозги любящая мамаша пойдет от стены отскребать. — Идёт, блять! Шухер, полиция! Олег тушит злосчастную сигарету под сочувственный смех одноклассников в долю секунды, соскребает с подоконника след и опрометью несется из класса. У окна всё ещё витает стойкая вонь сигаретного дыма. Серёге уже пятнадцать, а он даже толком не знает как сижку раскуривать — в его жизни была всего пара затяжек, и то чертов «непрямой поцелуй» с лёгкой руки Волкова, с его сигареты. Разумовский сам по себе странный, но непереносимость сигаретного дыма у него девчачья, дурацкая.Так рассуждали ровесники, прокуренные до шершавых, игольчатых лёгких, а Серёгу мутило от дыма, клонило в сон от никотиновой горечи на языке и губах. Для него главным в жизни были мозги — их кристальная четкость. Возможно, если бы сигареты способствовали умственной деятельности, он бы давно скурился. Впереди того же Олега. — Дымом воняет! — угрожающе произносит училка, кривая пухлые губы. — Дыы-моом!.. Кто?! Тишина бьет по ушам. Сдать Волкова хочется всем, — достал, подала! — но под его кулаки добровольно никто не полезет. — С улицы надуло, — глухо шипит Разумовский, выводя цифру за цифрой в видавшей виды тетрадке и меланхолично пытаясь предугадать тему контрольной. — Жгут что-то. На него, кажется, не обращают внимания. Серёга этому до ужаса рад, он спокойно сидит в зажиме стены и окна, согнувшись над шаткой, низенькой партой в углу. Страницы покрываются цифрами, Серёга мысленно относит одни задачи к своему варианту, другие — к олеговому. Волков ничего не смыслит в точных науках. Серёга точно знает, что Олег попросит решить «на три». Серёга уверен — Олег спишет ровно на три, даже если друг решит ему все. Так справедливо. Серёга любит тишину, бумагу и краски, любит игру цифр и сложные алгоритмы, сплетающиеся в узор циклов и доводов, чтобы стать позже ответами. Серёга любит спокойствие находящегося рядом Олега, ненавидит взрослых, «домашних» ровесников и тупоголовых бездарей, которые мешают ему жить в своем мире. — Детдомовееец, — тянет тупое животные с условно человеческой рожей, жирное и мерзкое, пока льет газировку на учебник, тетрадь и дрожащие от злости руки Серёги. — Сироточкаааа!!! И хохочет, как будто и правда спизданул что-то смешное, а не бросил в лоб дурацкие ярлыки, испоганив то немногое, что Серёга смог раздобыть и чего ему не светило ещё несколько световых лет. В ноздри бьёт сладким запахом газировки, зелёные пятна безобразно ползут по бумаге. У Сереги закладывает уши и болит голова, тонкие пальцы сжимаются злостью. Она же плещет из глаз насыщенным ядом, васильково-голубым осадком — качественной реакцией на присутствие меди. Серёга смеётся. Училки нет в классе, а таким, как Серёга плевать на последствия — ненужным нет смысла бояться за безопасность. Он готов впиться зубами в жирную глотку этого идиота, рвать в кровавые лоскуты и заливать отвратительный пол кровью. Серёга весь состоит из ненависти и вязкой, горьковато-восторженной боли. Серёге жаль тетрадок, жаль расплывшихся цифр, жаль газировки. Для него эта зелёная херобрина — манна небесная, недоступный объект желаний и зависти. Серёга Разумовский никогда в жизни не пил газировку. Происходящее дальше кажется всем сюрреалистичным кошмаром, где брызжущий слюной и нелепыми оскорблениями «домашний мальчик» напоролся, как на торчащий гвоздь, на вечно сгорбленного Разумовского. Вслед за злобными «блядский мудила», «мамочкин приблядок», «конча домашняя» и «пидарас обоссаный» Серёга бьёт с отчаянной злостью обиженки и бьёт хорошо. Он ловкий, худой, закалённый как уличный пёс постоянными драками, к тому же, он зол, он пьян своей яростью. В какой-то момент его хватают за руки, ломают и вбивают в стену трое, а может быть, пятеро — Серёга не осознает. Жирный урод плюется сгустками крови и бьёт прямо в лицо, так, что губы горят, а язык обагряется кровью. Серёга хрипит и хохочет. Защитная реакция. От боли кишки и лёгкие сводит истерикой. — Пусти его, фу, мерзость, — морщится жирная харя, и Серёгу бросают об пол, а тот с хрипом выворачивается и ногтями скребёт чужую лодыжку, в бессильной, трагической ярости. За этой картиной уже минуты четыре наблюдает Олег, отвратительно спокойный, холодный. Могло показаться, что ему наплевать кого и за что там бьют, могло… Если бы не странная тень в глубине черных глаз, если бы не напряженные пальцы, впившиеся в косяк двери. Олег не тратит времени на слова. Олег не видит смысла в пустой дипломатии. Олег приближается тихо и неотступно, как призрак судного дня. Олег бьёт азартно, брезгливо, вкладывая в удар всю свою злобу. Против него домашние детки, пусть среди своих они и считаются хулиганами, все равно, что безоружный против наемника. Олег в три раза сильнее и в пять раз злее Серёги, да и кулаки у него тяжелее, хотя мстит он слишком топорно. Бешеный пёс, дикий волк, искренне и по гроб жизни преданный Разумовскому, прирученный, готовый убить за него. Он наслаждается порывом жестокости, наслаждается возможностью бить, возможностью причинять боль жирному уроду, который вполне мог этим вечером рыдать мамочке в юбку и обзывать «гадкого детдомовца Разумовского, который кончит в канаве, бандит малолетний, да, мааам?». Олег ненавидит всех их, ненавидит за их бессердечное превосходство, за свое разбитое детство, поруганную жизнь, за свое одиночество… За Серёгу. Животное отвращение беспризорного пса к домашним болонкам, но отвращение яркое, мстительное, а месть как и убийство — всегда дело личное. Олег ещё слишком мал, чтобы убивать. Бледного лица Разумовского со стремительно алеющими синяками и струйками крови под носом, на припухших губах, на щеке, пока ещё недостаточно, чтобы крошить мерзавцев в салат. Пока ещё он ограничивается кулаками. Пока ещё так. Серёга хрипло смеётся, слыша как скулит жирный ублюдок, как Олег отборочно матерится и что-то орет ему а ухо, пиная в живот со всей дури. Как расходятся все остальные, не рискуя открыто идти против Волкова. Серега ощущает себя ненормальным и злым. Сейчас он уверен — домашний уебыш заслуживает мучительной смерти. А дальше, дальше все как в тумане. Он слышит истерический визг училки, ужас пропитывает воздух, слышатся голоса, вопли, отборнейший мат Олега, а сам он, Разумовский, хохочет, сплевывая с губ слюну пополам с кровью. Потом их тащат куда-то за шкирку, и коридор бликует перед глазами, выворачиваясь и метаясь светлыми, резкими пятнами. В себя Серёга приходит уже в медпункте, где ворчащая, злая тетка-врачиха обильно трёт ему рожу ватой с чем-то щипучим. Он морщится, кривится, уворачивается от толстых пальцев с темно-алыми когтями, но его вновь хватают за щеки и заставляют сидеть ровно, помогая себе то окриками, то лёгкими шлепками. К жирному хуйлу, ноющему на высокой ноте, по-бабьи, относились в разы лучше. Оно и ясно: то домашний, сынок прокурорши, а то — отбросыш детдомовец. Разница налицо. Зубы Сереги скрежещут, не столько от боли, сколько от жгучей несправедливости, подступившей к самому горлу. Он комкает острыми пальцами жёсткую обивку койки и уныло размышляет, что Олега точно потащат к директору, что продажным взрослым все равно, кто виноват: накажут только Олега. За друга было тревожно — он и так два года стоял на учёте и был для дирекции красной тряпкой; его уже трижды пытались отчислить. Выгребал Олег только благодаря оценкам, точнее, благодаря серегиным знаниям. Урок не клеится, побитый Серёга забился в угол и вяло решал свой вариант. Мысли не шли. Тогда он впервые получил тройку и неодобрительный комментарий учителя, но пустое место Олега и тянущая пустота в животе путали мысли, вызывали хаотичное, тревожное желание что-то теребить, что-то ломать или же просто бродить из угла в угол. Хоть волком вой! — какая меткая фраза — Серёге того и хотелось.

***

Олег ввалился только в середине литературы, то есть, почти через три урока после злополучной драки. Тетради Серёги, принявшие светло-зелёный оттенок, сушились на подоконнике. Ветер небрежно перебирал ломкие страницы. — Привет! — бодрым шепотом окликнул друга Олег, несильно пихнув того в бок. — Скучаешь? Серёга скривился, но на душе у него полегчало. — Нахер иди, — шикнул он. — Я слушать пытаюсь. — И как успехи? Кто у нас? Пушкин? Лермонтов? Этот, как его, блять, Держевин? — Державин, — Серёга задрал нос и сделал вид, что наличие соседа понижает уровень интеллекта всей парты разом. — Это, Волк, знать будет нелишним. И да, у нас сейчас Гоголь. — Моголь, — фыркнул Олег, не моргнув глазом. — Ну-ну. Серёга вытащил из-за уха шариковую ручку, скорее всего, краденную, дорогую, и ткнул ею в доску. Меловый подзаголовок «Мертвые души» приветственно улыбнулся Олегу. — Мертвые, говоришь… — протянул Олег. — Ну че, ну прикольно… Скажи, Рыжий, тебе правда так интересно? Серёга закатил глаза и сощурился. — Смотря, что предложишь. Олег заговорчески хмыкнул, вновь пихнул тощий, костлявый бок и… вытащил из-за пазухи стеклянную бутылку газировки. Это была самая обычная, дешевая газировка, золотисто-желтая, с бумажной наклейкой и красными буквами «Дюшес», охренительно ледяная, покрытая мелкими каплями влаги. Серёга на секунду забыл как дышать, завороженно глядя на бесценное сокровище в руках друга. Целая газировка. Такая прекрасная. Такая… возможная. Разумовский моргнул, стараясь не выдать волнения. — Где взял? — спросил он фальшиво спокойно. — Заставил этого жирнозадого хуеблядка заплатить за собственную неприкосновенность, — криво и неожиданно мстительно улыбнулся Олег. — Напомнил, что я такая же безотцовщина, как и ты, но мне поебать, сука, кто там его траханная мамаша и что со мной сделают. Я ему с удовольствием сломаю хребет где-нибудь вне территории школы. Не по-пацански на нас стучать, Рыжий. Как крыса это хуйло поступает… Хей, не смотри так, не тронем! Он откупился. На месяц. — Месяц… — эхом повторил Серёга, честно пытаясь представить сколько это денег разом и задыхаясь от примерной цифры. — Месяц, Серёг, месяц! — восторженно шептал ему в самое ухо Олег, возбуждённый не менее друга. — Да мы, блять, мир за это время купим!!!.. Гляди, я тут прикинул. На все эти деньги хватит купить мне футболку, и ещё сиги нормальные, ну знаешь, такие, как кенты Белобрысого курят, ага? Потом… Можно колу и «Turbo», по две, нет, по три штуки! Ну, тетрадки тебе новые, которые этот уебан испортил, альбом… Хочешь альбом? И краски! Знаешь, такую акварель в деревянной коробке, на которые ты осенью бегал смотреть? Да, давай?! Олег радовался, как ребенок, и в этой восторженной щедрости была доля трагизма. У Сереги мелькнула мысль, что потом, после детдома, где любую крупицу собственности могут спереть, испортить или же просто присвоить, стоит начать относиться к деньгам немного иначе. Всё-таки, мир не замыкается на акварели и жевательной резинке с забавными вкладышами. Но это… Это будет потом. — «Center Shock»? — неуверенно предложил он, напрягая память, чтобы вспомнить ассортимент захолустных ларьков в глубине вечно шумного Петербурга. Олег сморщил нос и хрипло, лающе хохотнул. — Хуй знает, что за фигня, но и ее тоже. Все купим. Все… — Разумовский! — взвизгнула очередная училка, стукнув кулаком по столу. — Волков! Закройте! Рты! Оба!!! Олег согнулся над партой и скорчил злодейскую рожу. Серёга принял благонравный вид и хлопнул голубыми глазами: боже мой, да как вы могли ОБО МНЕ такое подумать?! — Ну ок, с этим разобрались, — шепнул Олег. — Приятного времяпрепровождения в компании с этим… этим твоим Гоголем. Давай. И он сполз под парту, принимаясь медленно и осторожно, как сапёр, вертеть крышку бутылки. Серёга упер взгляд в учебник и закусил губу. Он готов был сдохнуть от зависти. С лёгким шипением крышка слетела в сторону, стукнувшись о стеклянное горло. Олег положил ее на парту, наклонился и жадно отпил. Химический, грушевый запах ударил Серёге в ноздри. Его затошнило от горького желания. — Фе, — сказал Олег. — Ссанина какая-то. И куда идут наши деньги?! Серёга буквально ощутил, как заскрипели его зубы. Он выдохнул воздух и чуть повернулся к Олегу. — Дашь мне, — почти жалобно попросил он. — Один… Глоточек… Маленький? Олег хмыкнул и вложил ему в руки ледяную бутылку. — Если понравится, можешь допить, а я не хочу, не вкусно, — равнодушно заявил он. — Еблан, — шикнул Серёга, глотая сладкую, колючую от газиков воду. — Аристократия, блять. Он был так поглощен, что не видел, что в глазах Олега пляшут снисходительно-веселые искры. Олегу точно так же понравилась эта чертова газировка.