***
1 июня 2022 г., 23:00
Франц не спал почти до самого утра. Голова раскалывалась слишком сильно, ведь сон все никак не шёл.
Ближе к рассвету, когда стрелка настенных часов перевалила за пять, мужчине только удалось заснуть и кое-как провалиться в столь желанный сон… В доме, что был погружён в гробовую тишину, раздался звон телефона. До начала смены оставалось всего-то часа четыре.
Раздражительный звук все никак не прекращался, поэтому Франц накрыл голову подушкой и прижал ее к ушам. Не помогло ни на процент.
Он тихо выругался себе под нос и все же поднялся на ноги. Мужчина сонно поплёлся к источнику шума, придерживаясь за стену и протирая глаза, на которые спадали небрежной челкой взлохмаченные из-за сна волосы.
— Герр оберштурмбаннфюрер, — на том конце провода послышался взволнованный мужской голос, стоило Францу поднять трубку. — Прошу прощения за беспокойство, но около получаса назад заключённые подняли бунт. Несколько солдат уже ранены. Мы все ещё стараемся утихомирить их. — Пауза. — Вы сможете приехать? Все нужные бумаги будут у вас на столе.
— Через два часа буду. — Коротко и ясно.
Повесив трубку и устало выдохнув, офицер поплёлся в ванну.
Включив душ и встав под напор воды, Майер упёрся руками в кафельную стену. Холодные капли стекали по его телу, укрытому шрамами. Как отцовское напоминание о том, кем является Франц.
Душ помог ему взбодриться и прийти в себя. Пусть мелкая дрожь все ещё пробивала его тело изнутри, внешне он был крайне спокоен.
Собравшись и покинув дом, он сел в машину, направившись в концлагерь. Сонный, уставший и невероятно раздражённый, он сжимал руль автомобиля. Рука уже автоматически нащупала портсигар, достав из него папиросу и подкурив.
Дорога до лагеря заняла около полутора часа.
Голову заполняли различные мысли, но единственная не давала покоя — почему же сам Лотер, «великий» замначальника, не может справиться с каким-то мелким бунтом? Хотя, если верить словам солдата, заключённые достаточно сильно взбунтовались. Им жить надоело, что ли? По всей видимости да, ведь ни один здравомыслящий унтерменш не совершил бы подобного.
Проклятые русские! Что им не сидится спокойно?! Все время что-то надо делать, дабы доводить людей до белого каления. То бунты, то контрнаступления. Народ, жёстче и бесстрашнее которого практически нет никого. Безмозглые, отчаянные русские кретины! Но почему же тогда эти унтерменши докатились до того, чтобы быть скотом в концлагерях? Рабочей силой, жизнь которых целиком и полностью зависит от него, Франца Майера?
Не заметив, как добрался до концлагеря, подполковник вышел из машины, громко хлопнув дверью.
Наступал рассвет. Кроваво-красное солнце сменяло луну, медленно поднимаясь на небосвод, лучами расползаясь по верхушкам деревьев и освещая землю. Некоторые звёзды ещё не исчезли с темного неба, будто в последний раз отдавая людям своё крохотное, но такое запоминающееся сияние. Когда-то Францу рассказывали, что звезды — это души людей, что покинули этот мир совсем недавно. Вот, казалось бы, на темном небе из ниоткуда появилась маленькая звездочка, которая когда-то была душой живого человека со своей уникальной историей и невероятной жизнью…
Сведя брови к переносице и уверенным шагом пройдя на территорию концлагеря, офицер достал из кобуры пистолет — сделал один предупредительный выстрел в воздух, привлекая внимание людей. Весь гул, крики и просто беспредел прекратились в один миг. Все взгляды были прикованы к начальнику, что появился довольно неожиданно здесь. Через несколько секунд опомнившиеся от резкого выстрела солдаты стали хватать унтерменш и выстраивать их в ряд.
На холодной земле, припорошенной снегом, лежало несколько трупов как солдат, так и заключённых, которые так и не дожили до приезда Майера. Быть может, это даже хорошо… Они умерли почти что спокойно, не подозревая о том, что ожидает остальных…
Холодный взгляд серых глаз, оттенок которых сравним с ливнем в пасмурную погоду или же металлом, с презрением осматривал тех, кто участвовал в бунте. Медленно, но уверенно подойдя к «колонне», мужчина стал перед ними, все ещё держа в руке оружие.
— Где ходит господин Вольф? Какого дьявола я должен срываться из дому и выполнять его работу?! — хрипло шипел вполголоса Франц, обратившись к солдату. После подняв взгляд на заключённых, он вздохнул. — Кто зачинщик?! — громко и четко спрашивает ариец, продолжая изучать недовольным взглядом всех заключённых, участвовавших в бунте.
Руки сложены за спиной, а подбородок совсем немного вздёрнут вверх. Спина ровная, будто она являлась струной, что натянута на скрипке. Фуражка с маленьким черепом на ней частично скрывала взгляд. Непоколебимый человек, которому, казалось, совсем не важна чья-то жизнь. Словно заключённые здесь — это обычные тараканы, расползающиеся по земле и позорящие остальных, чистокровных людей. Русские, евреи и прочие отбросы общества, которых согнать со свету мало. Даже полное истребление этих народов не даст толку… Проклятые унтерменши, добрая половина из которых уже успела дать начало новым жизням, ещё не успевшим повидать божий свет. Осознанно обрекли их на изгнание из правильного общества…
— Я ещё раз повторяю свой вопрос: кто зачинщик?! — мертвую тишину, образовавшуюся на территории концлагеря, вновь нарушает голос оберштурмбаннфюрера. Бархатный, но словно выкованный из стали. Четкий, пробирающий до дрожи тон, в который заложена вся ненависть к этим тварям.
Сонливость будто бы рукой сняло. За спиной рука сжимала другую руку, а по телу все ещё пробегал мелкий озноб. Видимо из-за пониженной температуры, которая для Германии была редкостью. Выдыхаемый пар растворялся в воздухе, пропитанным гарью. Сама госпожа Смерть царила в этом богом покинутом месте, всё ожидая, когда ей вновь придётся проводить на тот свет души множества мертвых людей.
Сделав шаг вперёд и медленно проходя мимо заключённых, Майер всматривался в их лица. Грязные, изуродованные и не блещущие какой-то необыкновенной красотой. Как животные… Худые и беспомощные унтерменши, доживающие последние минуты своей жизни.
— Герр оберштурмбаннфюрер, — вдруг к мужчине подбежал солдат с каким-то листом бумаги. Голос ещё совсем молодого мальчишки дрогнул, а глаза опустились в пол. — Удалось выяснить зачинщиков. Люди, что остались в бараках, слышали разговоры этих унтерменш. Полагают, что это они затеяли бунт. — тон совсем тихий, точно солдат хотел, чтобы услышал его только Франц.
Взяв лист бумаги и пробежавшими по именам глазами, мужчина усмехнулся, продолжая проходить мимо людей.
— Все ещё не хотим признаваться? Неужели в самом деле вам не жаль те души, которые ни в чем неповинны, но последовали за вашими наивными идеями? — остановившись напротив женщины, которая по всей видимости носила под сердцем маленького ангела, он сверил ее взглядом.
Это была одна из списка. Глупая… Даже не подумала о благополучии ещё нерожденного ребёнка. Её тело пробивала заметная дрожь. Взгляд опущен в пол, а хрупкие руки приложены к животу. Что-то бормочет себе под нос… Молитву? Просьбы о пощаде? Или же просто проклинает это место и самого офицера, который нагло осматривал ее?
Достав из кобуры пистолет и уперев дуло в лоб русской, до ушей донёсся щелчок. Осталось лишь нажать на спусковой крючок… Но Майер замер.
***
Это был конец апреля. Ещё совсем молодой Франц, отроду которому было всего двадцать два года, с легкой искренней улыбкой шёл по улицам родного города. Пришлось покинуть дом на пару дней, ведь ему поручили отвезти кое-какие документы в соседний город и решить некоторые вопросы. Своего рода командировка. Уже вечерело. Листья на деревьях распустились, цветы украшали улочки. Природа почти до конца ожила, радуя глаз. В руке мужчины был букет полевых цветов. Таких, которые любила она… Ее тёмные вьющиеся волосы, что были цвета смолы или вороньего крыла. Яркие изумрудные глаза, еле заметные веснушки и обворожительная улыбка.Она была его поддержкой в самые тяжёлые времена. Франц влюблён в неё на протяжении четырёх лет. Такой малый срок… но, казалось, что знает он ее всю жизнь. Его сердце трепетало перед встречей с ней. С фройляйн, которая носила под сердцем его ребёнка. Ангелочка, которого Майер уже любил всем сердцем. Он хотел для него стать самый лучшим папой в мире! Не отцом, а папой… Не таким, как был сам отец Франца — Вильгельм Майер. Жестокий человек, не ведающий о людских чувствах и эмоциях… Бездушная сволочь, с которой Франц покончил сам. Младший Майер стал бы для своего чада опорой, поддержкой и другом… Поднявшись на четвертый этаж, мужчина предвкушал встречу с ней. В голове прокручивались воспоминания о ее счастливой улыбке, невинном взгляде больших глаз и тёплых нежных объятиях, в которых офицер растворялся как мальчишка. Подойдя к двери и вставив ключ, он свёл брови к переносице. Дверь уже была открыта. Толкнув ее и попав в квартиру, сердце пропустило удар. Помещение было окутано полумраком и гробовой тишиной. Такого раньше никогда не было. Мужчина ненавидел эту проклятую гробовую тишину, ведь всегда случалось что-то плохое… Ему доводилось испытывать такое сильное волнение лишь трижды в жизни: когда он был ребёнком, когда лишил жизни отца и сейчас. Он понимал, что могло случиться что-то, чего бы он не хотел видеть и чувствовать. И случилось это не с кем-то, а с самой Николь. Ему было ещё страшнее. — Николь? — взволнованный голос эхом оттолкнулся от стен, окликнув невесту. Рука чуть сильнее сжала букет, а по телу пробежался холод. Плечи стали дрожать, а глаза вглядывались в полумрак. Ответа не последовало, поэтому медленно пройдя в зал, он включил свет. Картина, что представилась его взору, заставила вздрогнуть. Букет цветов упал на пол, а сам Франц пошатнулся. Сердце перестало биться, а на лице появилось непонимание. Девушка лежала на полу, а рядом была маленькая лужа крови. Ее кожа бледна, схожа с мрамором; глаза чуть прикрыты. Их изумрудный блеск потух… Как во сне он подошёл к ней, спустившись на колени к уже остывшему телу. Провёл нежно большим пальцем по щеке и заправил прядь волос за ушко, но Николь не шелохнулась. Франц не мог осознать… Не мог поверить в то, что видит… — Николь, пожалуйста… — уже дрожащим тоном сорвалось с его губ, когда по мужским щекам стали стекать слёзы. Соленые капли скапливались на подбородке, а руки приподняли девушку, теперь прижимая к груди. Что ему делать? Почему все так обернулось? Неужели это правда?.. — Господи, пожалуйста… Ты не могла… — Франц задыхался в собственных слезах. Прижимая мертвое тело к себе, он закричал. Душераздирающий крик эхом разнесся по квартире и, казалось, что его слышно далеко за пределами апартаментов. Он лишился двух дорогих ему людей… Остался один. Снова… Пальцы зарылись в мягкие тёмные волосы, чуть сжимая их у корней. Его тело дрожало, а бесконтрольные слёзы капали на синего цвета женскую рубашку, мгновенно впитываясь в ткань.***
Перед глазами с мгновение стояла Николь. Но это была не она. По округе лагеря разнесся звук выстрела, безжалостно разрезав густую тишину. Беременная женщина замертво упала на морозную землю. Франц не чувствовал ничего. Ни страха, ни угрызений совести… Он ведь солдат. Бездушное живое оружие, каким его воспитывал отец. Продолжая смотреть на русскую, во лбу которой уже была немецкая пуля, он прикрыл глаза. — К собакам ее, — холодный приказ солдатам, которые стояли поодаль. Так будет с каждым, кто посмеет ослушаться его… Его, Франца Майера. Снова в голове образ Николь. А если бы это была она? Поднялась бы рука Франца вот так просто отобрать ее жизнь? И жизнь ребёнка?.. Нет, это абсурд. Он был знаком с ней. Смог бы он смотреть любимому человеку и своему чаду в глаза после того, как лишал жизни мирное население? Глупые мысли…Но если бы это был приказ и она бы в любом случае была бы застрелена? Хватит! Сжав оружие в руке и пытаясь отогнать мысли, он вздохнул, вновь окинув взглядом заключённых, что дрожали от страха.
