Вестник

если я — твой бог, то не всё ли тебе равно? если я — твой бред, то не ты ли моя тюрьма? я внутри, я здесь — бьюсь, как кит, о дно, — и уже раз в сотый схожу с ума. — мглистый заповедник

«Мне не стоит тебя ждать?» Голос, насмешливый, в меру ласковый и в меру ворчливый, всплывает в голове, смешивается с шорохом перелистываемой страницы — достаточно громким для глубокой ночи, когда с улицы не слышно звонких детских голосов, собачьего лая, ржания лошадей и перемалывания камней под колёсами перекатываемых по внутреннему двору телег. Алина дёргает углом губ, потирая правый глаз. Тот чуть саднит, явно от усталости после нескольких часов чтения в охровом свете лишь пары свечей: чтобы зажечь больше, стоило бы встать, но тепло, уют и накатившая лень не позволили даже взгляд скосить в сторону канделябра. Ночная мгла зыбкая, раскрашенная серым, сизым да почти молочным — свет от половинки луны, похожей на кусок отрезанной головки сыра, льётся сквозь окна, немногим искрит, просачиваясь через почти невидимую тюль; та расшита тонкими, как волосок, блестящими нитями — последний присланный из столицы подарок, повешенный Алиной в гостиной, поскольку ей не хотелось подчёркивать излишнюю роскошь в их с Малом спальне. Но тогда ещё целый месяц можно было шутить о собственной старости, раз в дар им шлют занавески. Алина закусывает изнутри щеку и всё равно улыбается. Моргает несколько раз, сгоняя сонливость и ощущение насыпанного под веки песка. Стоило бы уйти спать с Малом, чтобы наутро не клевать носом в тарелку с остывающей овсянкой и не сыпать в неё сахар вместо чашки под хихиканье учеников. Но, наверное, она всё же остаётся той самой одиночкой, которой необходимы эти часы уединения — с собой и порой просыпающимся, словно зверь после зимней спячки, беспокойством. Поначалу, стоило им с Малом только осесть в Керамзине, она не могла спать: проводила все ночи в кресле за книгами, пока не отключалась перед наступлением рассвета; пока спускающийся Мал не относил её, бормочущую сквозь сон, в постель. В те недолгие часы усталость брала верх и не позволяла подступиться кошмарам. Иногда Малу приходилось спускаться по несколько раз, ведь не только Алину терзали кошмары: те дети, что стали свидетелями чужой жестокости, скользили призраками вдоль стен — маленечками, ищущими приют и находящими успокоение подле Алины. Не единожды она засыпала в окружении посапывающих детей, окутанная их запахом: пахло скошенным сеном, мёдом, летом. Она невольно косится в сторону разрисованной её же рукой стены: в неровном свете очертаний почти не разглядеть; не угадать абриса крыльев жар-птицы и блеска чешуи русалье, поскольку тихая, похожая на лесного духа воспитательница — не самый талантливый художник, о чём не уставали и не устают напоминать другие обитатели поместья, фыркая на брызги краски на платье и следы — на щеках, после сцеловываемые Малом с какой-то особенной нежностью, от чего Алина жмурится всякий раз, как кошка, обласкиваемая теплом солнца. Рука, придерживающая книгу за уголок обложки, коротко вздрагивает. Всякая мысль о солнце и об утраченной силе подобна вспышкам фантомной боли на месте потерянной конечности: Алина старается не думать, но из раза в раз с саморазрушительным желанием насильно утягивает себя на дно воспоминаний, пускай в них — целое Истиноморе непрекращающейся агонии. Она не уверена, что такое вообще может пройти. В такие мгновения, Алина уверена, серые глаза, нарисованные вскользь, меж хитросплетений её «богатого воображения», смотрят с нескрываемой насмешкой. Возможно, с прищуром. Алина хорошо помнит каждую черту в мимике лица, о котором, по-хорошему, стоило бы забыть. В особенности, после того, как рисунок заметил Мал, побелев в тот миг так резко, что у Алины душа ушла в пятки; достаточно зримо, чтобы она медленно присела на подлокотник того самого кресла, в котором ныне и прячется от действительности среди страниц чужой фантазии или сухости строчек автобиографического романа. (Историями о святых она сыта по горло.) — Почему он здесь? — спросил тогда Мал глухо. Тихо, чтобы никто, кроме Алины, не услышал, пускай в гостиной на тот момент они были вдвоём: она надеялась закончить рисунок до окончания обеда, а он раньше времени вернулся из леса со своим отрядом юных следопытов. — Почему, Алина? «Потому что я хочу помнить». Она закусывает нижнюю губу. Водит босыми ступнями по обивке кресла, цепляясь пальцами ног за края подола, прячась пуще. Стоило бы подкинуть дров в камин, чтобы разбудить сонное пламя, тлеющее искрами в углях, но Алина скользит глазами по строчкам. Бездумно, возвращаясь, перечитывая — и так по кругу, поскольку уже пустила рябь по паутине собственных размышлений, чтобы звон отозвался в каждом её уголке. «Потому что мне нужно помнить». «Потому что мне снится Неморе, мне снятся волькры, ничегои, мне снишься ты, Мал, умирающий на моих руках — от моих рук, но только не он. С тех самых пор, как я пронзила его сердце, он мне ни разу не снился». И это пугает с той же силой, как и само произошедшее — в тот роковой день, когда Алина Старкова убила Дарклинга клинком, окутанным его же тенями. Ныне они обвиваются вокруг пальцев, играючи и привычно. Подобное Алина может позволить себе только в абсолютном одиночестве, дабы никто не увидел и намёка на какой-либо дар; на проклятую крупицу украденного, всё ещё роднящего её с Беззвёздным Святым. Молва по Равке расползается быстро, а Женя в своих письмах не особо стеснялась в выражениях, чтобы Алина теперь знала — вера приобретает странную форму и порой люди ищут вовсе не свет, что озарит их дорогу. И всё-таки. Для той особенной и единственной, ранее окружённой разъедающим вниманием чудовища, его полное отсутствие ныне, способное выразиться лишь снами, тревожит. Она старается не бросать взгляд в сторону стены, поджав губы и выражая тем самым сожаление о минувшем порыве запечатлеть чужие черты. «У меня ничего не останется». Не стоит вспоминать о подобном в ночной мгле; не из страха перед тёмными силами, которые, согласно поверьям, пробуждаются в последний перед рассветом час. Всё-таки преследующие призраки прошлого с наступлением темноты становятся гораздо сильнее — ночь обнажает все страхи и потайные желания, срывает корки сожаления с ран, гноящихся скорбью. Тени скользят по её ладони, подобно руке, накрывающей сверху. Алина засматривается на их движения, не особенно контролируя, и закрывает глаза. Вдох. Выдох. Она считает про себя, думая о расписании занятий следующего дня, об обещании вплести ленты в косы тройняшкам-инфернам; о том, что стоит выбраться из поместья и нарвать цветущей сирени, чтобы расставить гроздьями аметиста в вазы, пока её аромат не окутает весь дом. Стоило бы наведаться в ближайший город, запастись красками, поскольку собственные запасы измельчали, а Алине всё так же хочется выплёскивать весь шторм эмоций, пускай и смазанный, и обессиленный. Размышления наслаиваются друг на друга, как слои той же краски, растворяясь, отколупываясь, и Алина ощущает приближение сна, как неумелого, юного хищника, когда резкий порыв холодного ветра смешивается с дребезжанием стекла в деревянной раме. Она открывает глаза. Не столь поспешно выпрямляется, как когда-то, поскольку рефлексы, смешно, со временем гаснут, и сама Алина периодически забывает прихватить нож, чтобы засунуть под подушку. Перед глазами оказывается сплошь темно: порыв, распахнувший окно, задул свечи, и стоит вдохнуть глубже, чтобы ощутить горько-сладковатый запах дыма и расплавленного воска. Открытое окно похлопывает рамой, зажевав кусок тюли. Алина раздражённо выдыхает и аккуратно закрывает книгу, порываясь встать. Движение обрывается, стоит заметить то, чего уж точно в гостиной не было. — Мал? Она вглядывается в смазанные очертания силуэта подле окон. Рама перестаёт хлопать, аккуратно задвинутая чужой рукой. Тюль опадает, более не надуваясь парусом наружу. Алина успевает встать, ощутив эхо негласной тревоги: кто-то ведь мог проникнуть в дом, а она всё прозевала. Стоит помнить, в первую очередь, о спящих наверху детях, но куда смотрит Фёдор в таком случае? Хотя легко догадаться, что тот раздобыл бутылку вишнёвой наливки и наверняка, в отличие от самой Алины, смотрит третий сон из пяти. — Брось, ты бы не ошиблась так во второй раз. Раздавшийся голос подобен удару молота по колоколу: сотрясается каждая кость, пока Алина цепенеет в той же позе, так и не поднявшись из кресла; замерев на полпути. Пальцы впиваются в деревянный подлокотник, прежде чем удаётся с силой себя ущипнуть. Книга соскальзывает с колен на пол с тихим стуком. — А здесь всё изменилось. Чернота с голосом, о святые, Дарклинга словно оглядывается: движение смазанное в полной темноте, не позволяющей разглядеть лица. — Хотя я помню, как на этом месте, — в голос прокрадываются задумчивые нотки, — ты спросила меня, что я наделал. А я так ждал тебя. Раздаётся странный, глухой и тонкий звук. Алина не сразу понимает, что сама сипит сквозь сжатые зубы. — Нет. На мгновение чужой силуэт становится отчётливее, темнее, чем царствующая ночь; чем бездна павшего Каньона. — Нет, — повторяет Алина, вставая и отшатываясь за кресло, ударяясь о него плечом и едва не сворачивая по пути низкий столик с аккуратно сложенными на нём листами бумаги — домашними заданиями детей, которые нужно проверить к следующему вторнику, но вторника ведь теперь может и не быть, так? — Тебя нет. Не может быть. Нет. Подобного не могло случиться. Не может случиться. Он мёртв. Алина убила его, Алина оплакивала его, Алина отпустила его, в последний раз назвав по имени, прежде чем пламя вспыхнуло, ставя точку в истории двух уникальных существ. — Ты мёртв. Ты не можешь быть здесь, — она повторяет и повторяет, как заведённая шкатулка с музыкой, щипая себя за руку и впиваясь в кожу ногтями. Расцарапывая. Боль вспыхивает яркими пятнами, но не отрезвляет. — Я сожгла твоё тело. Я убила тебя. Это сон, просто сон. Кажется, ей не удаётся вдохнуть, а прижатые к лицу влажные ладони, ледяные, как после купания в проруби, не приносят облегчения. Алина смотрит сквозь пальцы и отчаянно хочет проснуться. — В самом деле? — мрак наклоняет голову к плечу. — Моя милосердная Алина. Милосердная до самого конца. — Так кто же я? — добавляет он. — Призрак? Твоё воспоминание? Скучала ли ты по мне, А-ли-на? Та оглядывается, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, что сошло бы за оружие, ведь того единственного, что могло бы помочь, нет. Выжженное, потухшее солнце, не способное вспыхнуть в венах. — Кто угодно. Но ты не можешь быть... Тебя не может быть. — Так подойди и развей меня, как дым. Кажется, он хмыкает. Алина не хочет обращать на это внимание. Взмокшее платье липнет к телу, а ей самой не удаётся вдохнуть: мысли путаются, хаотичные, как рассыпавшиеся бусины. Она думает о детях, о Мале, мирно спящем наверху; о том, что произошло на этом самом месте. И, конечно, о том, что не помогут им никакие святые, ни живые ни мёртвые, если Дарклинг всё же жив. Если Дарклинг смог взломать мир, подобно ржавому замку. Позднее Алина окрестит себя полной дурой, но ныне ей удаётся лишь одно: отвернуться, снова накрыв ладонями лицо. Надеясь, что вот-вот всё пройдёт; что происходящее — лишь дурной сон. Стоило только задаться вопросом, что Дарклинг ей не снится, как вот он, явился ночным кошмаром, дабы больше и вспоминать не смела. — Прежде ты всегда смотрела мне в лицо, — он оказывается за спиной, вопиюще близко, и Алина поворачивается рывком, чтобы оттолкнуть, но вместо того лишь упирается ладонями в чужую и, сущее, вполне материальную грудь. Знакомая на ощупь ткань кафтана, холод натянутых между брошами затмений цепочек. Раздаётся всхлип. Сухой, обезвоженный. Она всё ещё не видит его лица. Она не хочет его видеть, пока морозная ночь утягивает её в свои объятья. — Как?.. — Алина силится сделать шаг назад, но ноги не слушаются, пригвождённые к полу, как две бесполезные палки. — Всё закончилось. Всё ведь... — Твоё милосердие, Алина, спасло меня, — горячие, крепкие руки накрывают её ладони, тянут выше, заставляя прикоснуться ими к лицу. Жгущий выдох обжигает основания запястий, стоит ощупать дрожащими пальцами щёки, углы скул, нос, губы, брови — и хочется впиться в кожу ногтями, разодрать в лоскуты, ведь он снова обманул, снова манипулировал. — Так-то лучше, — Дарклинг смеётся, и звук разливается волной по той гостиной, в которой он когда-то ждал Алину, чтобы показать плоды своей беспощадности. — А то я уже подумал, что вся эта мирная жизнь сломала тебя. — Ты, — Алина дёргается теперь вперёд, но Дарклинг ухватывает её за руки. Всё ещё не позволяя увидеть себя — тени слишком глубоки, но Алине не нужен свет, чтобы вообразить его лицо или оттенок глаз. — Ты забрал у меня всё, обманул даже в собственной смерти, а теперь являешься сюда, чтобы... Чтобы завершить не дающие покоя дела? У Алины внутри всё разом опускается, заиндевев. Дарклинг ведь может стереть их всех в костяную пыль. И не найдётся никого, кто смог бы противостоять всей его силе — ничуть не уменьшившейся, поскольку Алина, даже растеряв свой свет, чувствует, как та клубится вокруг него и всего поместья, как огромный рот Неморя, разом проглотивший Керамзин. Дарклинг качает головой. На мгновение темнота становится сизой, позволяя разглядеть изгиб его губ, скривившихся в усмешке. — Сейчас я всего лишь вестник, мой яростный свет. Не смог удержаться, чтобы не нанести визит, — он медлит, склоняясь, чтобы оставить сухой поцелуй на щеке Алины — клеймом, — ведь когда дело касается тебя... «...я становлюсь пленником своих желаний». Невозможно. Он. Невозможен. — Я убила тебя, — Алина всё же вырывается из его хватки, из его запаха и давления самого присутствия, давящего на хребет. — Я лишилась всего, чтобы... — Не всего, — тьма отступает, вновь сгущаясь подле окон. Длинные, тонкие пальцы касаются невесомой ткани. — Всегда есть, что терять, Алина. И не спеши ставить точки там, где их по определению не может быть. Алина вслепую находит рукой спинку кресла, чтобы хоть как-то устоять на ногах. Нужно написать Николаю, нужно разбудить Мала, нужно... — Я пришёл к тебе, чтобы предупредить. Горло сдавливает. — О чём? Шёпот сливается с темнотой, которая теперь наступает на саму Алину — приливом, и чудится в нём эхо рычания в шелесте разворачиваемых крыльев. Её окутывает со всех сторон, а напоследок — мерещится рука Дарклинга, поглаживающая по щеке с той же нежностью, с которой он когда-то целовал её в лоб на руинах этого самого дома. С обещанием, не менее страшным, чем прозвучавшие ныне слова: — Всё только начинается.