Взлёт и падение Мэттью Хэмминга

Жить в Бриджпорте и оставаться аполитичным — такая же нелепица,

как жить на Сулани и не загореть.

Мэттью удавалось то и другое.

Калия Шупинетт, «Взлёт и падение: Бриджпорт благоволит»

— Нам обязательно тут быть? — Еле слышу себя в гуле протестующих. — Я пообещала Амелии, — указывает Калия на блондинку в аляповатом голубом комбинезоне, — что поддержу ее. Амелия со своей вопильней справляется без нас, но эту мысль оставляю при себе — пообещал же поддержку Калии. Спрашиваю: — Чего они хотят? — Больше иметь и меньше тратить. — Им кто-то запрещает? — Да не то чтобы. — А зачем тогда орут? — Слышал выражение «борец за социальную справедливость»? — Нет, но звучит красиво. — А выглядит — не очень, — показывает Калия на толпу. — Особенно когда борются у тебя под окном. Только иначе людей не услышат, разве что какая-нибудь публичная фигура… Замолкает, смотрит на меня. Мне кажется или?.. — Нет, Калия. — Да, Мэттью, — тащит она меня в центр площади. — Ты публичная фигура, твой голос сильнее наших. — Я не публичная фигура! — упираюсь под внимательным взглядом Амелии. — Я даже не знаю, что говорить. — Скажи, — протягивает та мне мегафон, — что мы за разумное потребление. Воображаю, как адмирал Ландграаб с этими словами отбирает пиратские сокровища. Давлю смешок, а потом понимаю: вот она, моя лучшая роль. «Работаем!» — командует невидимый режиссёр. Оборачиваюсь вокруг своей оси, набираю побольше воздуха — и: — Мы за разумное потребление! Толпа в один голос повторяет, размахивая картонками то с перечёркнутым симолеоном, то с дырявой свиньёй-копилкой. Оглядываюсь на Амелию: всё? Калия принимает из её рук второй мегафон, плакат, и шепчет мне следующий лозунг. — Реклама — ложь! — повторяю его в мегафон при поддержке остальных. Смотрите-ка, пчела против мёда. — Долой… — начинает Калия — и встряхивает свою нерабочую вопильню. — Нет, так: «Мыльные оперы на мыло». Мэттью? — Мыльные оперы на мыло! — провозглашаю под одобрительный рёв. — Погоди, а их-то за что? — Рекламные паузы, — на ухо поясняет Амелия, — заставляют людей покупать больше… О, точно! Забирает у меня мегафон и в него кричит: — Не дадим себя пасти, мы не стадо! — Мы не стадо! — как один воет толпа. Чем дальше, тем больше социальная драма напоминает цирк. Нас не снимают, не спрашивают и уже даже не слушают, лишь очередная блондинка со стаканчиком кофе проплывает мимо, подобно королевскому патрулю. — Не грустите, — улыбается Амелия. — Акции протеста никогда не проходят бесследно. Калия кивает с искренней верой в глазах. Я забрасываю на крючок плетёную ковбойскую шляпу, представляя её треуголкой, вытираю лоб и спешу в душ. Пора выяснить, не снимает ли кто фильм про адмирала.

***

— То есть? — выплёвываю в телефон. — Вы там совсем?.. Собеседница сбрасывает вызов, Калия поднимает испуганные глаза. — Позвонил в «Массовку на тусовке» спросить, где мои роли, — поясняю, осушив стакан воды. — А они… — Пискляво пародирую: — Не намерены со мной продолжать деловые отношения! — Объяснили хоть? — Мотаю головой. — Ну ты же ничего не?.. «Делал. Пялился в декольте Серендипити весь вечер, пока тебя не было, да и потом тайком». — Нет. — И застываю от догадки. — Погоди-ка, а тот протест они могли заметить? — Могли, но вряд ли… Застывает и она, приложив руку к губам. — Да ладно, — успокаиваю то ли Калию, то ли себя. — Не может же гражданин свободной страны потерять работу, реализуя одну из своих гражданских свобод? Калия исчерпывающе вздыхает. — У нас же демократия! — вою. — Мать её за ногу. И эта демократия даёт «Массовке» право меня вышвырнуть. Их профиль — реклама и сериалы, против которых я протестовал с площади. Ни Зои, ни Делайла не защитят, ведь я им больше не нужен: Рэй Люкс укатил в свадебное путешествие с Бабеттой, а пирата Чистюльку лучше не портить новой рекламой. — И чего мне дома не сиделось? — вздыхаю. — Да я бы никогда… — Если бы не я, — заканчивает Калия. — Именно! Если бы не вышел поддержать твоих бездельниц… — Они не бездельницы. Они меняют общество к лучшему. — Какие умницы! — театрально развожу руками. — Поменяли так поменяли, я из-за них работу потерял. — А я — родителей. Потому что была такой же дурочкой, которая плевала на политику. И вот политика плюнула в меня. Будто лёд за шиворот. События того года я наблюдал по телевизору из спокойного Хэнфорда. Пока я по просьбе мамы закрывал глаза, Калия была в центре всего этого. И теперь вправе ли я с ней спорить? — Прости. — И ты, — прячет Калия лицо в ладонях. — Я и не представляла… — Не рви себе душу, — обнимаю её. — Что-нибудь придумаю. Но что? Воспользоваться связями Калии — как-то не по-мужски. Пригрозить «Массовке» судом? Хватит с меня бюрократии. — Я придумаю, — поднимает глаза Калия. — Я тебя в это затащила, мне и вытаскивать. — Да не надо… — Надо. — Калия нащупывает и с мягкой силой сжимает мою руку. — Только пообещай, что не натворишь без меня глупостей. — Обещаю, — прикладываю наши ладони к сердцу. — Все глупости — только с тобой. И скрещиваю за спиной пальцы другой руки.

***

Перенесёмся в далёкий весенний день, когда адмирал Ландграаб повстречал коварного Родриго де Пабло. Все атрибуты злодея на месте: прилизанные тёмно-коричневые волосы, усы и козлиная бородка, похотливый взгляд на мою принцессу. — Кто это? — спрашиваю, когда принцесса Корделия… то есть Калия здоровается с моим будущим антагонистом. — Честер де Снут, — чеканит она и тут же прячет глаза. — Знакомый. — Всего лишь? Злодейский мопс задирает лапу в мою сторону. Едва успеваю отскочить — и вижу пунцовые щёки Калии. Не за пса ведь ей стыдно. — Я, — тараторит, — больше его не люблю. Правда. Раскрыв рот пялюсь в спину де Пабло… тьфу, де Снута. Что она в нём нашла? — А раньше?.. Не стоило это спрашивать, но адмирал в моем лице и так повержен. Что терять, кроме обломков самооценки? — Он спал с другими, — делает Калия шажок навстречу мне. — И распинался, что все они ничего не значат, важна лишь я, его родственная душа. Ну я и верила… долго. — Каков мерзавец. — И раскрываю объятия. — Я вызову его на дуэль. — Что? — вскидывает Калия голову. — Шутка, — возвращаюсь к своему обычному голосу. — Не дружи с ним, пожалуйста. — Почему? — Одного мерзавца тебе хватит. Меня. — Ой, ладно, — шутливо толкает меня в грудь. — Какой из тебя мерзавец? — Какой-какой. — Принимаю позу будто для портрета. — Лучший на Семи морях. Адмирал Ланграаб и принцесса Корделия обнимаются. Незримая буря утихает, но тучи так и толпятся у горизонта.

***

Под ногами плещется море — невидимое в тумане, оно уносит нас от печалей. Лакей приносит бутылку чего-то там Гран Крю, и в бокалах пляшут золотые пузырьки. На цену адмирал Ландграаб не смотрит — сегодня пятое июля, его день. — Набери побольше. — Калия с королевским изяществом вращает бокал. — Только сразу не глотай. Чтобы вкус вина раскрылся, нужно подержать его подольше, ополоснуть весь рот. Получается? Нет. Нам нужно экономить каждый симолеон, именно поэтому сидим в ресторане под изысканнейшим названием «Тра-ля-ля» и чешем языки игристым. Но впору ли адмиралу переживать о таких мелочах, когда рядом его принцесса? — Да, — и смакую вино. — Похоже на… свежую булочку с маслом. Калия улыбается. Анахронизм в моём кармане пищит — это Харрисон: «С днём рождения! Счастья, здоровья и кучу денег». Обязательно было напоминать? — Ручник не принесли… и ведро тоже, — задумчиво оглядывается Калия. — Я думала, Честер всех лентяев уволил. — Честер? — плюхаюсь обратно в реальность. — Так это ресторан твоего бывшего? — Это ресторан моих родителей. Честер получил его от своего отца, а тот… Цокаю языком: превосходно! Затем меня сюда и привела, чтобы показать, как богат Честер и как нищ я. Приглашу куда-нибудь подешевле — унижусь сразу, не приглашу — унижусь позже, когда Калия будет рассчитываться. — Ладно, это неинтересно, — взмахивает она серёжками-веерами и переходит на шёпот: — Закрой глаза. Закрываю. Калия встаёт, чем-то шуршит и кладет мои ладони на шелковистую бумагу. Мы же договорились обойтись без подарка. — С днём рождения! — щебечет. — Открывай! Внутри плод очередной технологии, украденной нашими из восьмой параллели. Это чёрный, блестящий, размером с лопату телефон — или, как правильно, ламафон? Игрушка ценой в почку. — Смотри, тут голосовой навигатор, — листает Калия бесчисленные значки. — Вот поиск, вот новости, а это… — Подожди. — Ламафон вопросительно блямкает. — Кому ты продалась в рабство, чтобы его купить? — Никому. Винтер его вместо премии… — Подарила. А ты мне передариваешь? — Хватило бы простого спасибо, — после короткой паузы вздыхает Калия и возвращает подарок в коробку. — Нет так нет, продам и отдам деньгами. — Подожди! — хватаю за руку. — Я очень тебе благодарен, просто… Не просто. «Просто» покинуло наш дом вместе с низкой квартплатой, звонками с киностудии и первым сезоном «На районе», где меня звали Рэй Люкс. Осталось вечное: вонючий мусоропровод и Харрисон со своим «я же говорил». — Извини, — опускаю голову. — Я имел в виду… Договорить не успеваю — цокают каблуки и… Я бы сказал, входит Серендипити, но это будет преуменьшением. Она вплывает, рассекает воздух бёдрами, грациозно маневрирует между столиками. Рыжий толстяк в другом конце зала проносит бокал мимо губ, официант застывает с полным подносом, девица-папарацци бежит следом. Даже рыбки в аквариуме разинули рты при виде Серендипити. И правда есть на что посмотреть. Она оделась в цветах ресторана: чёрно-белые волны на стенах вторят белому комбинезону в чёрную полоску. Это «ни то ни сё и сбоку бантик» удивительно идёт Серендипити. Только сейчас замечаю, какая она высокая — красиво высокая, не как баскетбольные дылды. Вертикальные полосы очерчивают фигуру от шеи до пят, горизонтальная подчёркивает наглухо закрытую грудь. Прячусь за бокалом, а то официант не обрадуется слюням на столе. — Привет, — кивает мне Серендипити и целует Калию в щеку. — Не знаю, что она в тебе нашла, но поздравляю. И с днём рождения — тоже. Неловко хихикаю. Калия предупреждала, что Серендипити так шутит, и всё равно чуточку неприятно. — Сладкой тебе жизни, Мэттью, — вручает Серендипити коробочку в виде сердца. — Вот такой. — Спасибо, — воспоминаю наконец о манерах. — Это конфеты? — Клубника в шоколаде, — развязывает она упаковочный бант. — Калия говорила, ты любишь поесть. Открывает коробку — не верю своим глазам. Клубника внутри здоровенная, с аккуратными хвостиками и чёрно-белыми шоколадными зигзагами. Не еда — шедевр. — В магазинах такого нет, — хитро улыбается Серендипити. — Попробуй, не пожалеешь. Принесите, — жестом подзывает официанта, — два капучино. Так и пялюсь на подарок: шедевры не едят. Серендипити же кладет одну ягоду мне в рот, сама его закрывает, и лишь тогда возвращаюсь в реальность. Сладкую реальность со вкусом клубники, молочного шоколада и теплом от пальцев, которые Серендипити слишком быстро убирает. — Вкусно же? — Получив моё невнятное «угу», она вкладывает угощение в недовольно приоткрытый рот Калии. — И тебя не обделим, дорогая. Тишина. Первой приходит в себя Калия: — Очень вкусно. — Ага, — присоединяюсь. — Спасибо, замечательный подарок. — Я знаю места, — горделиво выпрямляется Серендипити. — Захотите порадовать себя или кого-нибудь — обращайтесь. И подмигивает мне — или показалось? Удивительно, что не предложила пройти за добавкой в свою спальню. — С повышением тебя, кстати, — хлопает Калию по плечу. — Как ты теперь называешься? — Директор по связям с общественностью. Секретарша-плюс. — Ясно, — легко кивает Серендипити и атакует уже меня: — А ты где снимаешься? — Нигде, — прячу глаза. — Больше нигде. — Почему? — ахает. — Кто посмел не сработаться с таким красавцем? — «Массовка на тусовке», — отвечает Калия резче обычного. — Они… — Болваны, — хихикает Серендипити и берет нас за руки. — Вот что я вам скажу: обратитесь к Голди. — К кому? — переспрашиваю. — Голди Рутфилд — нянька всем актёрам, — поясняет Серендипити. — Сидни с ней работал и жалеет, что ушел. Дожили. Сначала меня нянчила Калия, теперь будет какая-то Голди. — Сам справлюсь, — фыркаю. — Уж лучше в рекламу, чем… — Пришлю её номер, — поворачивается Серендипити к Калии и вынимает из чёрно-белого клатча чековую книжку. — Я угощаю, ни в чём себе не отказывайте! Расписывается на чеке, посылает воздушный поцелуй и столь же элегантно удаляется. В игристом чую горькую клубнику.

***

Шевелюсь — и понимаю, что руки связаны. На ноги кто-то садится; узнаю глаза цвета чёрного кофе. Серендипити выгибается, её грудь вздымается под полосками тёмного шелка. Смоляные волосы собраны, плечи в чёрной полупрозрачной накидке. Серендипити ловит мой взгляд и облизывает пухлые губы. Распускает волосы, шпилькой обводит мои ступни. — От женщин одна боль, — шепчет, скользя по мне острием. — Но ведь это тебе и нравится? Трепещу в предвкушении — и шпилька долой. Теперь в руке бокал с игристым и клубникой. Серендипити вылавливает её языком и, держа во рту, наклоняется. Раскрываю губы навстречу, Серендипити всё ближе — и вновь далека. Скользит клубникой по моей груди, щекочет живот пузырьками… — Губу закатай, — слышу сквозь злой смех. — Не заработал. И просыпаюсь лицом на барной стойке. В нос бьет соль — не морская, как хотел бы адмирал, а маринад из миски с оливками. — Выдрыхся? — ворчит кто-то и пихает меня. — Топай давай, тебе здесь не ночлежка. Выползаю на улицу, боднув неуместно октябрьский календарь. Промозглый туман сочится по набережной — в такую погоду адмирал Ландграаб ни за что бы не вышел в море. Море само его куда-то несёт. По глазам долбит неон, по ушам — басы. Две полуголые девчонки пляшут на машине под пьяные вопли. Третья, в сетчатых чулках и высоких сапогах, хватает меня за плечо, обдав волной парфюма и немытого тела. Вырываюсь, извергаю остатки через перила, жадно глотаю воздух. Адмирал спасся из алкогольной пучины и плывёт… — Стой! На меня налетает девица в засаленной кожанке, рваном свитере и с грязно-коричневыми, блестящими в зелёном свете волосами. Шагаю вправо, она следом — и бормочет: — Сегодня сделки ночь. Не дай себе помочь. — Отстань. — Сегодня сделки ночь! Цепенею. Сделки ночь — встреча с агентом, который так меня и не дождался. Вот доберусь до дома, перевалюсь через порог… — Не дай! Себе помочь! А моя принцесса вновь бросится на помощь, вновь всё поймёт и поплачет. Это ли жизнь для Калии? У неё могли быть ресторан, куча денег и нормальный мужик — не Честер, ладно, но и не такая вот размазня. За что я Калии? — В тебе я вижу страх, — доносится сбоку. Ещё какой страх. Ролей я больше не получу. Калия будет ужимать и ужимать расходы, пока нас не выселят. В лучшем случае она бросит меня сразу, в худшем — вернется со мной в Хэнфорд. Работать на Винтер через полстраны Калия не сможет, поэтому со слезами устроится в овощной ларёк. А я буду мыть посуду в закусочной, смотреть по праздникам свои ленты и верить, что съездил в Бриджпорт не зря. — Твой враг — в твоих руках. Нет, в моих руках друг — ламафон с навигатором. Если дойду до автовокзала пешком, денег как раз хватит на автобус до Хэнфорда. Я спасу Калию от себя. Она поймёт. — Веди, штурман, — говорю с грустным торжеством. Красная точка геолокации мечется между морем и сушей, оборванка что-то кричит в спину — и вот маршрут готов. Неон сменяет тёмная пустая улица. Крадусь, шарахаясь от каждого звука. Поворот, другой — и вот передо мной гигантская стеклянная колонна. Безо всяких автобусов. Какого зомби?! Ввожу адрес заново, навигатор повторяет: — Вы на месте. — Да на каком месте? — рычу. — Что это вообще? «Башня Мэлоуни», — подсвечивается на карте точка, которой некто поставил пять звёзд. Из любопытства открываю отзыв: «Служба универсальной помощи. Любой каприз, любое желание, ответ на любой вопрос…» Ещё и тут реклама. С другой стороны, если место рекламируют, значит, там кто-то работает и подскажет дорогу. Иного не остаётся: карта вокруг башни серая, без домов и адресов. Башня будто наклонилась ко мне, призывно пульсируя красным. Стеклянные двери раздвигаются навстречу, за ними — обшарпанный красный диван, пустая стойка приёмной и петля провода. Тишина, лишь лампочка моргает над лифтом. Свет есть, значит, здание не заброшено? Или?.. Додумать не успеваю — клетка лифта уже захлопнулась за мной. Одни кнопки сгорели, другие вдавлены. Нажимаю единственную целую, и лифт, как адмиральский крейсер, скользит под торжественно-драматичную скрипичную партию. Та всё ускоряется, подгоняемая фортепианной — и замедляется, когда лифт распахивается в коридор. Дверь лишь в конце, над ней светится табличка. «Земля!» — провозглашает адмирал и бредёт навстречу. — Времени нет для нас, — вступает голос. — Здесь нет места для нас… Вдоль стен колышется алый занавес. Свечи на полу дрожат, из углов наступают тени. Под протяжное пение струн чёрно-белым зигзагом пола следую к выходу — на крышу. — Что же за суть наполняет мечты И ускользает от нас? Ограду и город за ней окутал туман, тоже красный. В этот туман привели мои мечты. — Кто хочет быть бессмертным? — завывает незримый певец. Я хочу, со дня маминой смерти. Меня могли бы увековечить роли, но нет. Рекламу, как и школьное патриотическое дерьмо, уже забыли. «Дикое пламя» осталось местечковым кино, «На районе» продолжится без меня. — Нет здесь шансов для нас, Решено всё за нас. В этом мире прекрасен лишь миг, Отведённый для нас. Я свой миг прожил. Теперь разделю судьбу адмирала: герой на час, позор навек. — Кто хочет быть бессмертным? — Да к зомби! — выкрикиваю. — Зачем такая жизнь? И я в ней зачем? Я, пьяница и посредственный актёр? Отзыв не врёт, здесь найду именно то, в чём нуждаюсь: финал. С дым-машиной, красным контражуром и песней в титрах. — Кто хочет… — Шаг к краю крыши. — Быть… — Какая ограда низкая, как легко на неё стать. — Бессмертным? — Я! — восклицаю. — Я не хочу жить никем и никем сдохнуть. Солист с хором тихо тянут ноту, будто ожидая моего слова. — Я, — подпеваю, — хочу быть бессмертным. Туман под ногами похож на море, полное крови предшественников. Шаг — и меня оно тоже сожрёт. — Рискнёшь ли жить бессмертно? — спрашивает хор. — Рискнёшь любить бессмертно? — Да, — шепчу. И тишина. Радио сломалось? Хотя какое радио в пустом здании? Я всё это время был один… или?.. — Любовь должна почить, — припечатывает певец. Плачет пианино, с каждой нотой набираясь мрачной решимости. Взвизгивает скрипка, воздух надо мной колышется — то надвигается горбатая тень. Взмахивает смычком — и ноги меня мчат обратно. Уворачиваюсь от занавеса и теней, вваливаюсь в лифт, наугад нажимаю кнопку. Выдыхаю, лишь оказавшись на улице. Пять пропущенных от Калии. Пять раз мажу мимо кнопки звонка. — Где ты? — выкрикивает Калия вместо приветствия. — Башня Мэ… Мэлоуни. — Где?! — Я потерялся, — выдавливаю. — Навигатор куда-то завёл. Она глубоко вздыхает, после паузы говорит: — Найди общественное место и спроси адрес. Я приеду. Ожидание тянется, как горькое пиво из бара через дорогу. И вот влетает Калия — без пальто, лишь в юбке и тонкой блузке. — Мог бы предупредить, что задержишься, — дрожащими губами. — Прости. Падаю в её объятия. И от этого я бежал? Против этого бунтовал? Буря утихла, адмирал возвращается к принцессе. На сей раз — навсегда. — Тобой интересуется СТАР. — Кто стар? — бурчу в плечо Калии. — И, стесняюсь спросить, зачем он мной интересуется? — СТАР, дурашка, — по буквам повторяет она. — Семья Талантливых Актёров Рутфилд. Рутфилд? Голди Рутфилд, нянька всем актёрам? — Это о ней Серендипити говорила? — Да. Голди ждет тебя через полчаса, на такси как раз успеешь. — Куда успею? — Ты что, пьян? — Калия заглядывает мне в лицо и качает головой. — Скоро будет полгода, как ты пьёшь и жалеешь себя. Не надоело? — Неправда! — поднимаю палец. — Пью всего лишь месяц. А полгода я без ролей, и вот почему. Вынимаю проклятущий ламафон. Показываю заголовок, на который пялюсь с утра: «Артистичная бездарность Мэттью Хэмминга». — Зачем?.. — Вот это, — выделяю строку, — любимое. «Ни в одной своей работе наша самозваная звёздочка не расстается со шваброй, верной партнершей по танцам. Что наводит на мысль: Хэммингу лучше подтирать за другими, чем гадить в искусство». — Зачем ты идиотов слушаешь? — Затем, что они мои зрители и… — Выскочки, а не зрители. Они хотят, чтобы ты спустился на их уровень и стал никем. Ты же не этого хочешь? — Нет, но… — Винтер ругали с начала избирательной кампании. Чего только не придумали: она и воровка, и пешка всех сразу, и президенту разные услуги оказывает. А Винтер идёт и баллотируется на второй срок. Где бы она была, если бы слушала всех этих? — Точно не в кресле мэра. — Именно. — Калия протягивает мне обезболивающее и какой-то пузырек. — Умойся и глаза закапай. — А если?.. — А если нет? — Забирает у меня телефон. — Давай, я такси вызываю. И вот вываливаюсь из туалета, с мокрой головой и горящими глазами. Вместе вглядываемся в туман, ожидая машину. — А что находится в башне Мэлоуни? — показываю на серо-синюю колонну. — У них в лифте музыка такая красивая. — Музыка? — приподнимает Калия брови. — В лифте? — Ну… да? Захлопываю рот, приглядевшись к башне. Тёмный стеклянный фасад исчёркан граффити-тегами — как я их раньше не замечал? — Башня заброшена, — подтверждает подозрения Калия, — уже много лет. Её до Передела построили, потом бандит какой-то захапал — и его вскоре убили, а здание теперь ничьё. Его даже на картах нет. — Да как нет? — отнимаю телефон обратно. — Вот, глянь… Навигатор вновь насмехается: башни Мэлоуни как не бывало. И отзыва, конечно, тоже. — Ладно, не бери в голову, — глупо посмеиваюсь. — Спасибо тебе. — Удачи. Целуемся на прощание. Из окна такси еще раз смотрю на башню — пуста, лишь кривая антенна качается на крыше. Едем под развесёлое аравиндское диско; расписной слоник и фиолетовый тюрбан водителя подпрыгивают в такт. Приплясываю руками, и тут музыку перебивает: — Твоя цена уплачена. Вздрагиваю. Таксист улыбается во всю ширь смуглого лица и повторяет: — Тьвая жиня упляйтиля. Атёграфа, Рэй Люксь? Протягивает мятую десятку вместе с ручкой. Надо же, мой первый «атёграфа». — Конечно, — ставлю размашистую подпись. — Как вас зовут? — Амрит, — произносит гордо и чётко. — Бессмертный по-вашему. «Кто хочет стать бессмертным?» — доносится сквозь кровавый туман. Встряхиваюсь; хор превращается в визг клаксонов. Я на обочине проезда Эмбаркадеро, а туман над заливом, как и положено, серый. Померещилось. Бывает.