Сказочный бред

Сидя на чужой кровати и болтая ногами, Элиза задаётся вопросом: с каких пор на её ответственности лежит так много? Ринтаро может сколько угодно наряжать её в платьица и кормить пирожными, но это не означает, что сама Элиза просто несмышлёный ребёнок, порождение дара Мори Огая. Попробуй тут остаться невинным и наивным дитя, когда тебя периодически выпускают поохотиться на предателей. Да и в пыточных она не раз бывала, и сидела на коленках Чуи, который заполнял в многочисленных отчётах количество отрубленных рук и ног, и общалась с Дазаем Осаму. Последний Элизу не пугал, скорее по-своему смешил, ведь сделать ничего ей не мог, а потому выводить из себя, пожалуй, самого опасного человека в Порту было милое дело. Словом, никакие рюшки и бантики не могли заставить Элизу понимать меньше. Она любила рисовать и раскрашивать, кушать клубнику, беситься, выдирать из и без того лысеющей черепушки Мори волосы, появляться в неожиданных местах и пугать тем самым глупых «шестёрок». При этом она не чуралась философских бесед с самой собой и тем же Чуей, который в подпитии становился чрезвычайно болтлив и щедр на подарки для маленьких девочек, отчего пришлось научиться беседовать с Накахарой взамен на сладости. Другие дети для общения ей не были нужны: хватало того, что чудил временами Рюноске Акутагава или Ящерицы Хигучи. И тем не менее в штабе мафии живёт ещё одно дитя тьмы. Опасное до последней клеточки своего существования, вселяющее ужас даже в приснопамятного Дазая. Дитя, способное уничтожить город подчистую и сделать это кроваво, болезненно, заставив каждого человека в Йокогаме сгорать в агонии. Его боятся все и потому во многом ненавидят. — Сказку? — на всякий случай переспрашивает Элиза, глядя на окопавшегося в горе одеял Кью. Юмено что-то бубнит в ответ, и юная способность вздыхает. — Кюсаку, вылези и скажи нормально. — Сказку, да! — рявкает мальчишка, высунув из-под пледа лохматую монохромную голову. Глаза у него разные по форме радужки, но сейчас — одинаково грустные. Чудовище Порта опечалено своей горькой судьбой, какая прелесть. — Расскажи мне сказку, я не могу уснуть. Неудивительно, наверное, после того количества бесчинств, что Юмено учинил за всю жизнь, но раньше его это как-то особо не беспокоило. И всё же сейчас Кью выглядит почти обычным ребёнком, которому не нашлось больше других собеседников. Элиза пытается себе представить, как Кюсаку топает следом за Чуей и клянчит покататься на плечах, как он же вваливается в кабинет шокированного таким появлением Огая и просит у него денег на аттракционы. Не то чтобы во всём штабе найдётся хоть один человек, который решится на такое общение с Кью. Элиза не нанималась в няньки, но, если задуматься, привязать к себе Юмено добротой может быть очень полезно в будущем. Например, если она захочет натравить «Магру» на Ринтаро и посмотреть, как тот будет с этим справляться. Изумительно! — Ладно, — бодро отзывается Элиза и смотрит в сияющие радостью глаза ребёнка напротив. — Что ты хочешь? Кью моргает и пожимает плечами. — Не знаю, — честно признаётся он и задумчиво покусывает губу. — Какие сказки вообще бывают? Да уж, вряд ли Кюсаку вообще знаком с фольклором хоть какой-либо страны. Он, будучи крохой, попал в услужение мафии и бродил тенью за каждым попавшимся членом Порта, но больше всего — за Дазаем, который если и мог сказку рассказать, то только с одной концовкой: «все умерли в муках». Не лучший пример для ребёнка, пусть и такого бесноватого, как Кью. Элиза пытается припомнить, что такого могла услышать или прочитать сама. Её сказки мало интересовали — магических приблуд хватало и в реальном мире. Зачем искать книжки про принцесс и единорогов, если при должном желании можно попросить покататься на Золотом Демоне или полетать в объятиях гравитации? Кюсаку начинает нетерпеливо ёрзать на кровати и хмурить тоненькие бровки. Он явно недоволен, и если так пойдёт дальше, то Элиза лишится прекрасной возможности насолить Ринтаро. А это — её священная обязанность как способности, между прочим. Попытки что-то срочно придумать внезапно приводят её к воспоминаниям о недавнем случае. Тогда весь взвод Порта стоял на ушах: буквально с две недели назад в Йокогаме начали твориться очередные непотребства. То внезапно во всех булочных мучные изделия взбунтовались, то в центре города рядом с колесом обозрения возник странный дом, откуда через открытую крошечную дверцу на улицу высыпали одичавшие животные, то дети начали пропадать, а в тех районах замечали медвежьи следы. Эту бесовщину пришлось разгадывать вместе с Агентством, и тогда Элиза застала в штабе вольно прогуливающегося Осаму, который бурно втолковывал что-то явно взбешённому Чуе. — Представь себе, кроха-мафиози: этот русский призывал всяких существ из сказок своего народа. Если он и был в связке с Достоевским, то это очень странная кооперация. — Зато эффективная. У меня в районе ошивался огромный волк, который едва не пожрал людей. Диверсия как она есть. Я уже не говорю про то, что купить пшеничный хлеб было просто нереально: попробуй съесть булку, которая прямо в руках у тебя вопить начинала. Теперь, вспоминая об этом, Элиза понимает, что стол Накахары какое-то время был просто завален распечатками аналитического отдела, который постарался найти первоисточники сказок. Среди них была одна, которая запомнилась девочке лучше остальных: кровожадная история о закопанном в землю существе, которое оголодавшая семья пыталась оттуда вытащить и подать себе на стол. Мрачно-то как. — Я тебе расскажу сказку, — говорит Элиза наконец и, завидев огонёк надежды в глазах Кью, начинает: — Жил-был мальчик. Он был довольно заурядным, но на самом деле у него была необычная сила. Мальчик умел становиться тигром. — Что-то мне это напоминает, — бубнит Юмено. — Не перебивай, — наставительно тычет в него пальцем Элиза. — Так вот. Однажды дед, воспитывающий мальчика, решил воспользоваться его способностями.

***

— Ацуши-кун, — произносит Фукудзава, возвышаясь над застывшим Накаджимой. — У меня для тебя есть важное поручение. Возможно, тебе понадобится прибегнуть к силе тигра, так как задание действительно требует навыков. — Господин директор, — мямлит Ацуши, пятясь. — Я не уверен, что это хорошая идея. В последнее время моя способность нестабильна и… — У тебя всё получится, — возражает Юкичи. — А если я наврежу людям?! Давайте Вы пошлёте кого-нибудь другого, пожалуйста!

***

— Но дед ничего не желал слышать, — продолжает Элиза, понизив голос до зловещего шёпота. — Ему был нужен талант мальчика, и тот, не выдержав напряжения, решил сбежать. Ему удалось спрятаться под землёй, но он чувствовал, что скоро за ним придут.

***

Сидя на холодном камне в заброшенном переходе метро, Ацуши вздыхает. Поведение директора кажется ему настолько же странным, насколько Юкичи вообще может себя странно вести. Всегда спокойный и контролирующий себя, Фукудзава в этот день вдруг начал задавать необычные вопросы. Как ты относишься к мафии, Ацуши-кун? Как давно ты виделся с кем-то из Порта, Ацуши-кун? — Никак не отношусь, — в сердцах произносит Ацуши и спешно зажимает рот рукой, когда слышит со стороны сияющего светом выхода равномерные шаги. — Ацуши-кун, — раздаётся низкий голос, и Накаджима впивается ногтями свободной руки в стену позади себя: Фукудзава и сюда за ним пришёл. — Это приказ. Выходи и выслушай детали своей миссии. Стараясь дышать как можно тише, юноша осторожно поднимается на ноги и двигается вдоль стены, надеясь, что проход окончится тоннелем, через который получится выбраться наружу. Но по итогу усиленный тигриным чутьём взгляд утыкается в железную решётку. Её можно разбить когтями, это не проблема, но призывать способность опасно — она и впрямь начала в последние дни выходить из-под контроля. Да и шуму будет просто уйма от такой попытки. — Ацуши-кун, я ведь знаю, что ты там прячешься, — говорит где-то в отдалении Фукудзава. Задушено пискнув, Накаджима прислоняется плечом к решётке и замирает.

***

— Почему мальчик так боялся? — внезапно спрашивает Юмено, склонив голову на бок. Он действительно смотрит с огромным интересом, и Элиза, невольно втянувшись, улыбается ему. — Обычно его не принуждали сразу использовать силу, он сам решал, когда это стоит делать. А тут и поведение деда было необычным, и сама его просьба. Не отвлекайся, Кюсаку. Так вот. Мальчик ещё тогда не знал, что его хочет достать не только дед. Ведь ему на помощь спешила бабуля, которая была с ним в сговоре.

***

— Ты так плох в обращении со своими же сотрудниками, директор Фукудзава. Этот голос Ацуши слышал вживую лишь раз, в комнате, созданной способностью Люси Монтгомери. Но тянущиеся шипящие и грудные вибрации он смог узнать без труда. От присутствия этого человека поблизости даже волоски на руках дыбом становились, что уж говорить о том, чтобы застать его рядом с Юкичи. — Не тебе об этом заявлять, Мори-сенсей.

***

— Бабка была страшным человеком, — шепчет Элиза, глядя в расширяющиеся от удивления глаза Кью. — Не внешне даже, хотя и на вид она была не очень. Но она была гадкой и противной, она хватала детей в свои скрюченные пальцы, заставляла их носить мерзкие платья! — У, — издаёт непонятный звук Кью. — У, — соглашается Элиза и продолжает историю.

***

— Значит, ваш оборотень и правда так сильно трусит, какая жалость. Ацуши напрягает слух. Эта фраза Мори Огая заставляет его неприятно поёжиться, а когда в мозг плещет осознанием сказанного, Накаджима не выдерживает и подаётся вперёд, пытаясь распознать ответ директора. Неужели они в каком-то сговоре? Нет, этого не может быть. Мафия и Агентство не находятся сейчас в состоянии открытой конфронтации: после трагикомедии с каннибалистическим вирусом они смогли восстановить порядок только общими усилиями, а Дазай и вовсе внезапно для всех настоял на регулярных кооперациях. Сразу после того, как узнал, что Исполнитель Накахара выбрался из книги Аллана, как ни странно. — Он не боится, просто немного ошарашен, — терпеливо отвечает Юкичи, и Ацуши вжимается в холодные прутья решётки, когда со стороны улицы раздаются шаги двух пар ног. — Я, признаться, решил не вдаваться в подробности. — Понимаю, — тянет спокойно Огай. В его голосе чудится какая-то зловещая усмешка, и, если бы не директор, Накаджима решил, что босс Порта собирается прямо сейчас выпотрошить беглеца. Хотя и сам Фукудзава ведёт себя не лучше. — Мальчик, вероятно, будет сперва в ужасе. Но так необходимо. Во всяком случае, Дазай-кун так считает. Дазай? Ацуши осторожно привстаёт и перебирает ногами в самый тёмный угол закрытого тоннеля. По счастливой случайности, ему удаётся всё сделать бесшумно, а когда по коже начинает струиться холодок, он осознаёт, что где-то рядом, возможно, есть выход.

***

— Мальчик смог нащупать край старой проржавевшей двери. Она была открыта, и тогда он мог только надеяться, что её петли не заскрипят, выдавая присутствие, — говорит Элиза. — А есть в этой сказке хоть кто-то, кто будет на стороне мальчика? — спрашивает Юмено. Элиза загадочно ему подмигивает и набирает в грудь побольше воздуха, чтобы заговорить вновь.

***

К счастью, дверь открывается бесшумно, и субтильный Ацуши протискивается через неё, оказываясь в длинной каменной кишке метро. Словно чудище, пожирающее людей днями и ночами, она пугает своей холодной неизвестностью и тянется вперёд, наверное, на километры. В тоннеле пахнет сыростью и немного трупной вонью, что неудивительно: здесь точно валяются тельца крыс, не сумевших выбраться наружу из западни двери. Но если идти постоянно вперёд, возможно, получится выбраться на одну из старых платформ, а там уже и на улицу в другой части города. Голоса за спиной все не стихают, и Ацуши, одновременно прислушиваясь к беседе и пробираясь всё дальше, теряется в догадках. Почему именно Дазай оказался вновь во всём замешан? Вопрос, конечно, риторический: нет в Йокогаме странных происшествий, к которым бы не приложил руку Осаму. Но что же такого он должен был наплести боссу мафии, раз Огай сейчас вместе с Юкичи преследует Ацуши по заброшкам? Накаджима мысленно себя жалеет и бредёт дальше, переступая едва заметные даже с его зрением лужи непонятных жидкостей и мусорные кучки, взявшиеся здесь невесть откуда. Он думает, что мог бы наоборот выйти и спросить обо всём напрямую у бывшего Двойного Чёрного, но подсознание яростно противится. Ацуши даже себе не может объяснить собственный страх: отчего-то ему мерещится, что после того, что он услышит, его жизнь изменится навсегда. А он бы ничего не хотел менять: сейчас у него есть всё, о чём он мечтал, и любые нововведения вызывают приступ раздражённой грусти. За непонятными мыслями он едва не пропускает момент, когда нюх тигра улавливает посторонний аромат, не присущий подземельям. Что-то похожее на сладковатый запах лилий с нотками коричной выпечки. Это кажется ему очень знакомым, а мозг почти машинально подгружает нужную информацию, поэтому, когда из темноты навстречу выходит маленькая фигурка, Ацуши с облегчением вздыхает. — Что ты здесь делаешь, Кёка-чан? — улыбаясь, спрашивает он. Изуми останавливается напротив и сжимает ручки на груди. Она редко нервничает, но, когда это происходит, её пальцы принимаются забавно хрустеть, а губы сжимаются в тонкую полоску. Вот и сейчас Ацуши замечает на её лице тревогу, а сам с ужасом думает: неужели и она почувствовала сегодня угрозу? — Я пришла за тобой, — наконец тихо произносит Кёка и сверкает из темноты глазами. — Ацуши, пожалуйста, только не убегай. Накаджима удивлённо приподнимает брови и непонимающе моргает, но в следующую секунду молниеносно отпрыгивает назад, поддавшись взвизгнувшим в мозгах инстинктам: над Кёкой вспыхивает сияние, освещающее пространство вокруг. В белом свете становятся различимы стены, покрытые какой-то слизью, и провалы в земле между старыми путями, но интерьер вокруг Ацуши уже мало волнует: над Изуми парит демоница, глядящая на него пустыми глазами из прорезей маски. Кёка не делает ни малейшей попытки остановить дар: Снежный Демон, пока что благо не обнаживший катану, распахивает огромные руки в стороны и движется на Накаджиму всем своим впечатляющим размером. — Кёка-чан, — выдыхает испуганно Накаджима и пятится назад. — За что? — Прости, Ацуши, — тихо отзывается Изуми, хоть виноватой и не выглядит. Ацуши даже мельком замечает на её лице что-то сродни предвкушения, что для девочки абсолютно несвойственно. — Но так будет лучше в первую очередь для тебя.

***

— Внучка деда и бабки тоже присоединилась к охоте за мальчиком, — продолжает зловеще бубнить Элиза, с удовольствием подмечая, что Юмено и правда втянулся в повествование. — Мальчик был в ужасе: даже его подруга хотела вытащить его наружу, как какой-то несчастный овощ, приросший корнями к земле. — Разве мальчик не может напасть в ответ? — спрашивает Кюсаку, прижимая к груди одеяльный ком. — Нет же. Во-первых, он доверяет всей своей странной семье и никогда бы не смог подумать, что они решатся на подобное. А во-вторых, каким бы сильным он ни был, свой талант он боялся использовать, тем более — чтобы навредить кому-то. — Странный мальчик, — припечатывает Кью и морщит носик. — На его месте я бы использовал все возможности. — Ты не на его месте, — возражает Элиза и вновь погружается в историю.

***

Лёгкие Ацуши нестерпимо горят, но он не может позволить себе остановиться. Он чувствует за спиной вибрацию чужой способности, слышит призрачное дыхание демоницы и ощущает, как по спине градом стекает ледяной пот. В душе Накаджимы бурлит непонимание вкупе с какой-то детской обидой: даже Кёка — и та себя странно ведёт. Она не воспротивилась заданию, сейчас неочевидному, но наверняка ужасному. Она всегда была на стороне Ацуши, даже когда ситуация была против него. Как маленькая сестрёнка, доверчивая и доверяющая. Что могло случиться, чтобы даже она решилась пойти против их прекрасной светлой связи? Ацуши, не сбавляя темп, продолжает нестись вперёд, но уже понимает, что скоро выдохнется: задействовать тигриные лапы он опасается, а пылающий в груди кислород становится нестерпимым, да и тоннель не предоставляет возможности хоть куда-то свернуть, и всё тянется вперёд сплошным ровным путём. На какое-то жалкое мгновение Ацуши уже хочет остановиться и сдаться. Кёка, понимает он, ни за что бы не решилась ему навредить. Она бы для вида могла согласиться действовать вместе с Фукудзавой и Огаем, но предупредила бы самого Накаджиму о том, что планируется. Но в сердце всё равно расцветает неприятный страх: эти слова о пользе для самого Ацуши вызывают у него неприятные ассоциации, почти мерзкие мысли о том, что его, возможно, и правда хотят куда-то выслать, или запереть, или воспользоваться, или… Череда предзнаменований о собственной безрадостной кончине прерывается одновременно со страшным грохотом. Накаджима, не сдерживаясь, вскрикивает, пропускает очередную балку под ногами, спотыкается и летит носом вперёд. На секунды дыхание из него выбивает подчистую, а лицо болезненно кривится, когда на нём появляются свежие ссадины от падения. Хрипло дыша и силясь унять дрожь от боли, Ацуши приподнимается на колени и оборачивается. В это мгновение он понимает, что Снежный Демон осталась позади: её просто отрезали от дальнейшего пути многотонными осколками каменного потолка, в котором теперь образовалась дыра. Через неё просматриваются путевые направляющие, трубы и цепочки проводов, оплетающие навес над тоннелем. И во всём этом страшном великолепии можно разглядеть фигуру, стоящую прямо на обломках, заваливших проход. Ацуши до этого момента не был уверен, что человек может так много потеть, но сейчас он осознаёт, что да, наверное, в любом организме какой-то жуткий запас жидкости, раз у него сейчас потеет даже то, что не должно. — Эй, малой. Давно не виделись, — говорит фигура в чёрном, и Ацуши понимает, кто перед ним, ещё до того, как визитёра охватывает красное свечение.

***

— Это была собака, — говорит Элиза моргающему Кью. — Верная и сильная, она была едва ли не лучшим пособником жуткой бабки, помогающей ей во всём. Собака была готова рвать на части любого, кто решит напасть на бабку, и мальчик понял, что для него всё кончено, едва увидел пса.

***

— Накахара-сан, — сипло шепчет Ацуши, поднимаясь на дрожащих ногах. — Неужели Вы тоже? Чуя в два коротких прыжка приземляется с каменных обломков на землю. От его тела по стенам тоннеля расходятся изломанные тени, в алом свете становясь искажёнными монстрами, тянущими к Ацуши острые когти. — Ничего личного, парень, — машет ладонью в перчатке Накахара. На его красивом бледном лице расцветает улыбка: немного ироничная, а потому не вселяющая спокойствия. — Придурок Дазай прав: тебе нужно это сделать. — Да что сделать-то?! — невольно вспыхивает Ацуши, отходя на несколько шагов назад. Чую, впрочем, эти попытки сбежать мало волнуют. Он тяжело ступает по старым рельсам, которые проминаются под его ногами. Рыжие кудри мягко подпрыгивают на плечах, а плащ плавно покачивается, с каждым шагом приподнимаясь всё выше, когда Чуя ускоряется. — Тебе что, не сказали? — тянет он и издаёт странный смешок. — Ну, значит, будет сюрприз. Не ссы, ничего плохого мы тебе не сделаем. Тебе даже понравится, я уверен. Просто стой на месте — облегчи мне работу. Ацуши резко разворачивается и срывается с места, уносясь по тоннелю всё дальше, хоть и понимает, что это бесполезно. За его спиной кряхтят и стенают камни, когда их разносит в пыль непримиримая гравитация.

***

— Мальчик знал, что с помощью собаки дед, бабка и внучка способны вытащить его из земли, — говорит Элиза. Она успела перебраться полностью на кровать Кью и подтянуть под себя ноги. Теперь они с Кюсаку смотрят друг другу прямо в глаза. По выражению лица Юмено становится понятно, что он, кажется, догадывается уже обо всём, но останавливаться Элиза не хочет. — Так, — всё же прерывает её Кью, — собака — это случайно не… — Нет. — Но… — Нет. — Он будет зол, если узнает, что ты так его назвала. — Не понимаю, о чём ты, — трясёт светлыми кудряшками Элиза.

***

Когда прямо перед Ацуши приземляется многотонный осколок стены, он едва не седеет. С его цветом волос это было бы незаметно, но факт есть факт: до последней мышцы организм вопит от ужаса. — Я же сказал, пацан, — весело произносят за спиной, — я не дам тебе уйти. Чёрт возьми, ты же не настолько тупой, а? Не хочу тебя калечить. — Ну так и оставьте меня в покое! — вскрикивает Накаджима и, расслышав лающий смех, огибает препятствие, уносясь всё дальше. Сейчас против него все, понимает Ацуши. Агентство, Порт — все они в сговоре. Не хватает для полного несчастья только одного человека. Невольно зажмурившись от грохота камней позади, Накаджима пропускает момент, когда к нему прямо из темноты тянутся длинные пальцы. У пальцев есть окончание в виде ладоней, а потом и запястий с характерными бинтами, и загребущие руки в целом. — Оп, поймал! Ацуши врезается носом в твёрдую плоскую грудь и задушено стонет. В его голове незнакомец обретает форму очень быстро, только от этого ни черта не легче. Дазай как солнышко: его вспомнишь — и на тебе лучиком по морде, болезненно и ни черта не приятно.

***

— Собака была в ярости, когда увидела кошку, — вещает Элиза вдохновлённо. Она уже полностью игнорирует наполненный пониманием и омерзением взгляд Кюсаку. — Кошка была такая, своенравная: то к одному дому прибьётся, то к другому. С собакой они дрались постоянно, но некоторые люди поговаривали, что ночуют эти яростные враги в одной конуре. — Дазай удавился бы от восторга после твоей сказки, — бормочет Кью и невольно пищит, когда Элиза обхватывает его поперёк пояса стальными объятиями. — Он и так удавится, — доверительно сообщает она. — Но при чём тут Дазай? — Я не идиот, Элиза, — хрипит Кью. Хватка у способности Огая просто чудовищная, но при всём желании наложить на неё проклятие не выйдет. На Мори что ли применить его? — Конечно! — отзывается девочка. — Но это не имеет сейчас значения. Так вот. Кошка с собакой точно спали друг с другом, но показывать свои чувства друг другу отказывались. Хотя иногда и они выходили наружу.

***

— Чуя, тебя и правда на цепи держать надо. Ты в курсе, что этот тоннель — достояние общественности? — Как и твоя лживая задница, ублюдок. Тебя тут только не хватало! — Не хватало, поэтому я здесь. — И чего тебе дома не сиделось? Вали уже отсюда, дай мне закончить работу. — Ах, при всём желании — не могу. Без твоего крошечного тельца рядом не отдыхается теперь. Хотя я тут подумал, что смог бы заменить тебя на какую-нибудь маленькую грелку из аптеки… Ацуши не позволяют отстраниться: руки у Осаму на удивление крепкие, почти стальные путы. Накаджима больно упирается и без того саднящим носом в ткань чужой рубашки и дышит через раз. Он как-то безрадостно, но очень активно молится, чтобы очередная перепалка бывших партнёров закончилась тем, чем обычно и заканчивалась: либо дракой, либо длительными оскорблениями, либо постелью. О последнем Ацуши мог лишь догадываться, но Дазай не особо оставлял просторов для фантазии, когда заваливался в Агентство с характерными засосами на открытых частях тела. — Ацуши-кун, — заискивающе шепчет Осаму, и это тот тон, которого Накаджима в свой адрес не хочет вообще когда-либо слышать. Вот есть Чуя, пожалуйста, так только с ним. От голоса Дазая подозрения в ужасной задумке только усиливаются. — Ты же не будешь убегать, если я тебя отпущу, м? А то это рыжее недоразумение сейчас нас обоих придушит. — Мальчишка не виноват, что ты кусок дерьма, его я не убью. А вот тебя — с удовольствием. Иди сюда, Осаму. — Не могу, я удерживаю нашу цель, не видишь? То, что тебя с пылинкой можно перепутать, не означает, что все вокруг такие же маленькие. — Кто-то очень страстно желает спать у двери на коврике. — Да? Как здорово, Чуя, не знал, что ты такой умный. Я тебе постелю на входе в квартиру, конечно. — Это моя квартира, мразь. — Это мой коврик, я купил его за честно заработанные деньги. — Ты вытащил их из кошелька ботаника! Ацуши делает осторожную попытку двинуться и с удивлением понимает, что ему удаётся. Он почти воодушевлённо упирается ладонями в грудь Дазая и давит на неё до тех пор, пока та не начинает буквально трястись от смеха. — Какое упорство, Ацуши-кун! Оно тебе пригодится, когда ты всё поймёшь. — Дазай-сан, — Накаджима срывается в горестный стон, — да хоть Вы объясните, что не так! Почему меня преследует мафия и Агентство с верхушками наперевес?! Это же Ваша идея! Дазай опускает на него взгляд, и в свете алой гравитации Печали это выглядит просто чудовищно. Осаму в целом человек очень привлекательный, ну, по меркам самого же Ацуши. И ещё толпы женщин Йокогамы. И, видимо, Чуи. Словом, гарем он мог бы собрать славный, да только сейчас его светлое лицо в крошечных шрамах, занавешенное копной отросших волос, выдаёт самую жуткую маску на свете. Дазай улыбается, и в этот раз Ацуши надеется всеми фибрами души, что наставник больше никогда так не сделает. — Понимаешь, Ацуши-кун, — тянет Дазай, делая крошечный шаг вперёд, и Накаджима машинально отступает, — если я тебе скажу, это не будет сюрпризом. Просто оцени масштаб: сам босс Порта и директор Агентства, твоя же лучшая подружка, лично я и вот эта рыжая псина сейчас работают в поте лица, чтобы ты испытал прекрасные эмоции. Разве мы не прелесть? — Эй, за языком следи. Ацуши не может больше ступать назад. За его спиной ощущается плотный жар, исходящий от другого тела: оборотня буквально зажимают с двух сторон, причём делают это люди, для которых подобное может обернуться и горизонтальными объятиями, как это называет Кенджи. — Дазай-сан, — задушено пищит Ацуши и моргает, глядя наставнику в лукаво блестящие глаза. — Отпустите. Осаму едва слышно фыркает, а потом вдруг подмигивает ему в ответ. — Когда-то я тоже так сказал Чуе, а потом стало приятно, так что позволь мне показать тебе это прекрасное чувство. Едва на плечо Накаджимы опускается тяжёлая ладонь в перчатке, он издаёт самый высокий писк, на какой способен, резко ныряет под протянутые руки Дазая и устремляется в темноту, спотыкаясь и соскальзывая на камнях. — Мы что, дадим ему убежать? — с сомнением тянет Чуя, наблюдая, как спина во влажной белой рубашке скрывается в тоннеле. — План работает как надо, Чу, не сомневайся. Всё почти закончилось, — отзывается Осаму и глядит сверху вниз на выбившуюся из-под шляпы рыжую прядку. Заправляет её быстрым движением, но пальцев не убирает, оглаживая ими пунцовую тёплую щёку. — Кто-то возбудился. — Ага, мечтай, — фыркает Накахара, но не отстраняется. — Грязь, вонь, твой визжащий подопечный. Молись, чтобы у меня член не усох от такой романтики. — Хочешь проверю, как он там? — Не здесь. — По-моему, прекрасное место…

***

— Фу, не смей! — рявкает Юмено и высовывает язык. Его личико кривится от непередаваемых эмоций. — Ты что, хочешь, чтобы я ещё больше с ума сошёл? — Ты ханжа, Кью, — отрезает Элиза, независимо вздёргивая крошечный носик. — Неужели ты не видишь в этой их связи чего-то высокого? — Дазай высокий, на этом всё, — бормочет Юмено в подсунутую под локти подушку. — Господь всемогущий, я помню, как увидел их рядом друг с другом впервые. Они же убивать были готовы, с чего ты взяла, что между ними есть…это? — От любви до ненависти, понимаешь ли.

***

Когда в нос бьёт свежим воздухом, Ацуши не сдерживает радостного вопля. Наконец-то глаза начинают распознавать бледный полуденный свет, а лёгкие наполняются чистым кислородом, таким желанным сейчас, будоражащим кровь! За спиной остаются жуткие Огай и Фукузава, предательница Кёка и спятившие романтики Двойной Чёрный, а впереди только улица, дороги и шанс отыскать помощь у того же Танизаки или Кенджи. За счастливыми мыслями о передышке и безопасности Ацуши сначала не замечает, что ровный круг открытого выхода из тоннеля выглядит подозрительно. Решётки, которые должны его огораживать, неровно распилены, а между ними маячит тонкий стан, облачённый в плащ. — Что за… Накаджима резко тормозит, упираясь ногами в нижние ступени лестницы наверх, и щурится, разглядывая окутанный светом силуэт. — Тигр, — говорит фигура своим привычным тоном, сквозящим осуждением. — Чёрт побери.

***

— Мальчишка знал, что это его конец уже наверняка. Он был готов убеждать и умолять, договариваться с дедом и бабкой, просить помощи у внучки и даже встать между кошкой и собакой. Но он не был готов к мышке! — последнее слово Элиза почти выкрикивает, но Юмено остаётся глух к её эмоциональной подаче. — Вот он точно будет зол, даже больше Накахары, — пыхтит Кюсаку, выворачиваясь из одеяльного кокона. Схватив с постели игрушку, он принимается мерить шагами свою комнату, останавливаясь то у одноглазого медведя, то у выпотрошенного зайки с вывернутым наизнанку ухом. Повернувшись к улыбающейся девочке, он добавляет: — Ну ладно. Почему Акутагава мышка? — Почему ты решил, что я вообще с кем-то связываю эту сказку? — взмахивает руками Элиза, но не сдерживает смешка. — Ты же не станешь спорить, что это про них. Покусав губу, Кюсаку дёргает плечами. — Наверное. Так в чём был план Да… Ладно, кошки. В чём был план кошки? Элиза набирает в грудь побольше воздуха, чтобы закончить историю.

***

— Акутагава, — вздохнув, произносит Ацуши. Он почти машинально принимает боевую стойку, но, заметив скептический взгляд и приподнятую бровь, которую он спустя время научился находить на лице Рюноске, расслабляется. — Ты тоже с ними? — Они меня насильно втянули, — тянет Акутагава. Он на удивление спокоен, в том смысле, что нападать не пытается. Однако Ацуши, разглядывая поджатые губы и играющие желваки, понимает, что Рюноске чем-то обеспокоен. — В смысле? Акутагава сутулится, мелко вздрагивает. Его скулы приобретают болезненный оттенок персикового: видимо, так организм владельца Расёмона демонстрирует румянец. Очень жуткая интерпретация. — Тигр, — бухает Рюноске как будто бы отчаянно. — Вылезай оттуда и пойдём пить чай. Только переоденься, от тебя даже отсюда вонь чувствуется. Ацуши сперва решает, что ему почудилось всё. И странности сегодняшнего дня, и смущённый — о боже — Акутагава, но нет, Рюноске и правда маячит в проходе, сложив руки в карманах плаща, и выжидающе пялится на Накаджиму. — Чего? — на всякий случай переспрашивает оборотень. — Чай, — повторяет Рюноске печально. — Ты вроде не был глухим в нашу последнюю встречу. На самом деле, думает Ацуши, когда поднимается по ступеням наверх, его Тигр всё понял гораздо раньше. Его нестабильность проявлялась в стычках с Расёмоном, способность вела себя просто дико рядом с Рюноске. Наверное, так и проявляется дар, когда ты оказываешься поблизости с человеком, который вызывает спорные чувства. — Дазай-сан, — говорит Ацуши, оказавшись рядом с Акутагавой, — очень больной человек. Рюноске дёргает краешком губ. — Я знаю, — говорит он. — Только он мог додуматься подключить всех, чтобы заставить тебя со мной поговорить вне поля боя. Какой чай ты любишь?

***

— И вытащили репку! — бодро оповещает Элиза и хлопает в ладоши, подпрыгивая на кровати. Девочка аплодирует сама себе и широко улыбается, не обращая внимания, с какой жалостью на неё смотрит Кюсаку. — Какой бред, — говорит Кью, вздыхая. — Просто сказочный. Ну и откуда у мальчика взялись чувства к мышке? — Это же сказка, идиот, в ней всегда всё нелогично, — взмахивает рукой Элиза. — В сказке обычно мораль хотя бы есть. Какая у твоей? Способность моргает, прикладывает пальчик к губам и задумчиво мычит. — Наверное, такая, что если есть цель, то её можно добиться только общими усилиями. — Твоя мышка просто трусливое животное, неспособное самостоятельно подойти к мальчику и сказать о своих чувствах. Элиза окидывает хмурящегося Юмено печальным снисходительным взглядом и разводит руками. — Ты дурак, Кью? — спрашивает она спокойно. — Мыши не умеют разговаривать. На мгновения в комнате повисает тишина, такая, что можно расслышать, как в коридорах орут друг на друга до боли знакомые голоса, теперь похожие на высокий собачий лай и кошачье шипение. — Ужасная сказка. Я теперь точно не усну. Элиза, обижено хмыкнув, спрыгивает с постели и, заложив за спину руки, бредёт к выходу из спальни. — У тебя просто фантазии нет, — гордо фыркает она и открывает дверь, высовывая голову в коридор. — Эй, Чуя, а Кью сказал, что ты и Дазай — отличная пара!