That distant shore

      И так это случается в первый раз: Не Минцзюэ рассказывает ему историю, не слишком-то забавную. В его историях так много мертвецов, вряд ли он сам замечает, сколько их. Аннигиляция Солнца сгладила чужие лица, чужие жизни. Их представления о самих себе.       Так вот, Не Минцзюэ рассказывает ему о битве, произошедшей в этих местах. Они возвращаются домой, Мэн Яо возвращается домой в Цинхэ — и оттого, быть может, расслабляется и теряет контроль. Вокруг них сосны, благословенные сосны с корнями, вьющимися по каменистым склонам. От смолистого запаха воздух так чист и ясен, что кружится голова. Это запах свободы и дома, всего, в чём он когда-либо нуждался, всего, что казалось ему недостижимым и несовместным.       И оттого, когда Не Минцзюэ заговаривается, путается в слогах, Мэн Яо издаёт в ответ неясный, неизящный звук, сам не может понять, как тот вырывается из горла, но он вылетает наружу, неудержимый. Мэн Яо давится им и всхлипывает.       Он ловит взгляд Не Минцзюэ.       Тот выглядит потрясённым. Его рука, крупная, сильная рука, дёргается, чтобы хлопнуть Мэн Яо по спине — но вместо этого почему-то обхватывает за плечи. Они так близко друг к другу, почти вплотную, глаза в глаза, сердце Мэн Яо заходится от сладостного страха, пальцы немеют, но он почему-то снова вспоминает эту дурацкую оговорку.       Он хохочет.       Смех, задушенный, похороненный где-то у солнечного сплетения на всё время войны, и ещё задолго до того, с самой смерти матери, этот смех вырывается наружу. Это не так уж смешно, это не стоит того, правда, попроси объяснить — он не сумеет. Но сейчас он смеётся так сильно, что слёзы выступают на глазах. Мэн Яо моргает, стряхивая их с ресниц. По привычке он прикрывает лицо ладонью, пусть уже поздно, никак не скрыть свой позор, как он по-дурацки, почти истерически, хохочет над словами Чифэн-цзуня.       Не Минцзюэ перехватывает его руку за запястье. Выражение лица у него странное, недоверчивое, и он вглядывается в глаза Мэн Яо жадно, не упуская ни детали. Это выражение — выражение хищного зверя, охотника, — пускает мурашки вдоль позвоночника Мэн Яо. Несколько секунд они смотрят друг на друга, поражённые. Наклоняются ближе. И ближе.       А после Не Минцзюэ хмыкает вдруг, усмехается криво, одним уголком рта, и выдыхает смешок.       Дальше идёт легче, тело само находит раз показанный выход, смех у Не Минцзюэ такой, как и следовало ожидать, он смеётся громко, не сдерживаясь, и весь он, огромный, высоченный, как скала, содрогается от хохота. Мэн Яо не думает, что это красиво. В конце концов, ни один из них сейчас, задыхаясь, сгибаясь пополам, не может этим похвастаться. Мэн Яо думает, что он умер бы за одно это мгновение.       Вот, в чём всё дело: ни один из них ещё ни разу не видел другого смеющимся. Так бывает, когда всё время не до того. Так бывает, когда каждое мгновение — борьба или смерть. Такое случается, если вас вдруг сталкивает вместе война. Теперь она отхлынула, и берег усыпан обломками чужих жизней да выбеленными костями. Но они оба тоже здесь. И они живы.       Так что Мэн Яо хохочет, и от смеха ему приходится опереться плечом о Не Минцзюэ, чтобы только не потерять равновесие. Они смотрят друг на друга снова — раскрасневшиеся, с блестящими от слёз глазами, и Не Минцзюэ прижимает его по-медвежьи ближе к себе, сгребает за плечо. Остановиться они уже не могут. Мэн Яо утыкается лицом ему в грудь. Ему кажется, будто вместе со смехом из его груди выходят уродливые и острые осколки стального лезвия.       И, может быть, поэтому Мэн Яо совсем не страшится, что кто-то увидит его — таким.       Рука Не Минцзюэ, шершаво цепляя ткань, скользит по его спине. Это не исцеляет раны — физические ли, душевные, такие раны исцелить непросто. Память всё ещё причиняет боль, Мэн Яо до сих пор преувеличенно осторожно спускается по лестницам. На самом деле он не знает, сумеет ли он однажды избавиться от этой боли. Чужая ци не струится сейчас сквозь его тело, только солнце разгорается там, где мозолистая веснушчатая ладонь припечатывает его ближе.       Но сейчас он смеётся в объятьях Не Минцзюэ и чувствует себя почти счастливым оттого. И это первый шаг.