Неожиданность выбора

Сквозь узкую щёлочку в когда-то белоснежных, а теперь грязно-серых занавесках пробивался тоненький лучик лунного света, еле-еле освещавший скомканные покрывала и множество крохотных подушек ярких цветов. Край одеяла приподнялся и при свете луны показалась женщина — тусклый лунный свет скрывал в полутени маленькие морщинки на молодом лице, измождённым солнцем, а так же измученные тяжёлым физическим трудом руки. Женщина засуетилась, скидывая с себя одеяло и становится видно, что она прижимает к себе небольшой свёрток, в котором еле-еле угадывался младенец. По правде говоря, в младенце мало проглядывались человеческие черты — испачканный в околоплодных водах, с сморщенной кожей он напоминал скорее какой-то корнеплод, чем человеческого детёныша. Новоявленная мать прижалась к младенцу грудью и замерла, прислушиваясь к биению сердца ребёнка — холодный пот пробил её, когда она не услышала стук сердца. Через пару секунд она услышала биение сердца снова, но то билось крайне медленно — не так, как должно биться сердце существа, которое только что пришло в этот мир. Женщина прикрыла глаза, представив себе ту ужасную ночь, когда ей впервые открылось, что она родит. После этого открытия её терзали кошмары, в которых она тонула в пучине вод — в попытках покорить стихию девушка выбивалась из сил и самое частое, чем заканчивались сны — как её уже безжизненное тело разбивалось об острые скалы. Сейчас она будто снова оказалась в одном из своих чудовищных снов — ребёнок еле подавал признаки жизни и казалось, что максимально отведённый ему срок исчисляется парой суток, если не часов — крик новорождённого был тих и слаб, и совершенно не походил на крик её младшего брата — оглушающий настолько, что она потом сутки еле слышала просьбы матери об помощи по уходу за маленьким братом. Казалось, месяцы мучения были напрасны — даже если ребёнок выживет, чудо, если он встанет на ноги и уж не говоря об работе в поле. Был, конечно, вариант — страшный, неприятный, но дающий шанс на то, что ребёнок доживёт до взрослых лет. Но не воспользоваться такой возможностью было бы безумием — да и сколько шансов было у одного слабого сердца? Нет, всё-таки этот вариант был единственным шансом на то, что новорождённый сможет проснуться следующим утром. Лучше было рискнуть в этот раз, чем потом сокрушаться об несодеянном. Прежде всего — надо было отнести младенца к воде и умыть. Марь прижала младенца к груди и потянулась за маленьким горшочком с водой, чистой тряпкой протерла лицо младенцу и затем умылась сама. Подумав, она обтерла малыша, отчего тот перестал тихо плакать и немного успокоился. Пока Марь обтирала ребёнка, тихо шептала стихотворение, которое очень любила её бабушка — про то, что водой смоет она всё плохое, чтоб предстал обмываемый чистым физически и в помыслах перед миром. Её слова подействовали — Марь ощутила облегчение, а умиротворенный младенец заснул. Эфия кочергой аккуратно поправила брёвна в только что разожённом камине. Она вытряхнула из большего мешка, лежавшего рядом, мелкие орехи и бросила их в огонь. В небольшой комнатке моментально возник приятный аромат — женщина принюхалась, достала маленький листик из копны кудрявых чёрных волос и так же бросила его в в камин. — Теперь хорошо. Скоро и ужин подоспеет. Так! — успевшая расслабиться в домашней обстановке Эфия почувствовала чужое присутствие поблизости — тонкий слух помог услышать ей звук листьев, шуршащих под босыми ногами и тяжёлое женское дыхание. Она схватила деревянный посох, стоявший у стены и пошла к двери — встречать названную гостью. Открыв дверь, перед ней стояла женщина с младенцем на руках — волосы спутались, ноги в царапинах от травы и перемазанные в земле, но самое главное — Эфию впечатлил взгляд. Это был взгляд матери, которая готова была пожертвовать всем ради детенышей — примерно такой взгляд мог бы увидеть незадачливый охотник, решивший побеспокоить медведицу с медвежатами. Она настолько увлеклась изучение ксатрии женщины — балахона из лёгкой ткани без рукавов, который просто накидывался через голову без пуговиц, что не заметила рядом приземистого мужчину с причёской под горшок, габаритами вширь походящего на винную бочку. Жестом она сказала мужчине остаться, вручив ему посох, украшенный рунами и аккуратно взяв женщину за плечи, проводя её внутрь жилища. Марь часто заморгала, но всё равно не смогла поверить и отвести взгляд от увиденного — под потолком были развешаны пучки пряных трав, запах которых вскружил ей голову, ведь единственной пряностью в их доме были ростки аксалии — этот кислый привкус маленьких жёлтых цветков ей прекрасно знаком. На полках, которые занимали всё свободное место в углу комнаты, стояли банки с какими-то мазями и порошками, Марь даже заприметила банку с человеческими, кажется, глазами — она даже вздрогнула от увиденного, хотя казалось, у неё не осталось сил на какие-либо действия, кроме как на последнем дыхании попросить ведьму об помощи.