Пока шелестит клен

Остров Рито остался таким же, как она его и запомнила. Оживленный и безвкусно праздничный. Но, главное, повсюду охраняемый: казалось, и кленовому листочку было некуда упасть — везде стояли офицеры в форме. Идти никуда не хотелось. Печально известная банда Аратаки ждала ее не раньше завтрашнего утра, а родных она видеть не желала вовсе. По-хорошему стоило пойти к инспектору Кагэяме, но девушка не могла сделать ни шагу — лишь топталась на месте, неловко сжимая сумку на плече. Протяжно вздохнув, она опустилась на причал. Ноги едва касались по обыкновению холодной воды, а взгляд скользил по лунной дорожке. Гавань Ли Юэ была больше, шумнее, живее, продуманнее, но для нее, Куки Синобу, не было ничего лучше родного порта Инадзумы. Все в силу глупого невежества считали, что она так легко от этого отказалась. Однако отказ был не от красоты родной земли, близких и друзей, фиалковой дыни. Отказ был от вечных и неоправданных ожиданий, скуки, страданий. Отказ от страха. Синобу не вздрогнула от молнии. Не испугалась крика ворона. Не шелохнулась, даже когда за ней едва слышно скользнула тень. Рядом присел досин. Она сразу узнала его: Сиканоин Хэйдзо, слава которого шла впереди него самого. Раньше простой помощник на побегушках сестры, сейчас — известный своим блестящим умом детектив комиссии Тэнре. Все так изменилось после ее отъезда… — И снова я оказался прав! — довольно присвистнул он. Заметив смущение девушки и снисходительно улыбнувшись, как обычно улыбаются глупому ребенку, парень пояснил: — Банда Аратаки во всеуслышание заявила, что ты приедешь завтра в полдень, но я был уверен, что это не так. — А, ты об этом… И замолчала… Хейдзо лукаво улыбнулся, заглядывая ей в лицо: — Даже не будешь оправдываться? Девушка просто пожала плечами. На пристани вновь воцарилась тишина. Только мелкие волны едва слышно разбивались о камни и деревья, да шелестел клен. — Ты изменилась с нашей последней встречи. Когда дело касалось прошлого, Куки Синобу была до детского упрямства категорична. Посему после слов, брошенных невзначай и вовсе не подразумевающих под собой больше, чем действительно сказано, девушка, наморщившись, скривилась и отодвинулась от досина. — Раньше у нас был один работодатель, но сейчас мы в разных мирах. Хэйдзо не смог сдержать улыбки: картинки с воспоминаниями из великого храма Наруками вспыхнули в его голове. Он листал их словно карточки в фотоальбоме, загибал края тех, что понравились особенно — феноменальная память. И как же он, Сиканоин Хэйдзо, был благодарен Селестии за такой подарок судьбы! Он мог в мелочах помнить то, что происходило с ним — и не только — когда-то совершенно давно, что, казалось, совсем неважно. Вот и сейчас, украдкою смотря на девушку, он ненароком вспоминал, как раньше по ее телу струилось непорочно белое одеяние жрицы храма, как тянулся за ней аромат сакуры. В день когда она бежала, этот запах был особенно тяжёлый, словно неподъемный груз, ноша, которую она скинула тогда. — И все же это не значит, что я против тебя, Синобу. — Если ты не со мной, ты против меня — вот мой метод. Девушка поднялась на ноги и, отряхнувшись, развернулась, чтобы уйти. Но парень был быстрее: метнувшись, он возник перед ней, схватив за руку и преградив дорогу. Руку она одернула, но сама не отошла. Просто стояла перед ним, смотря прямо в глаза, как когда-то в тот день. Не было на ней больше той одежды, вместо нее — другая, совсем другая: какая-то непривычно открытая, бандитская; не было больше и того запаха. Если бы кто-то спросил Хэйдзо, он бы ответил, что сакура ей никогда не подходила. Синобу была больше похожа на траву наку: нечто маленькое, дразнящее, недоступное и дикое. Гляди, и ударит электричеством, если протянешь руку. С таким нельзя резко и грубо. Наку — особая трава, она не вырастет там, где хочешь ты. Она своенравная, многогранная. — Снова сбегаешь? — Я никогда не сбегала, — она снова поморщилась, словно вдогонку его мыслям о своенравности. — Тогда почему ты разорвала все связи? Ты не написала ни единого письма. Ты даже не попрощалась. Хейдзо был несомненно рад видеть подругу, но чем больше он говорил, тем больше чувствовал нарастающую с каждым словом давнюю обиду. Он думал, что отпустил эту ситуацию, думал, что простил ее. Но, нет, эта подростковая рана вновь раскрылась, неприятно заболела. А Синобу никак не могла возразить: она прекрасно понимала, как это тогда выглядело. Но она не врала про то, что никогда не сбегала. Она вечно бежала от родителей, от правил и уставов, от ожиданий и разочарований. От себя самой. И только в тот день она выбрала не бежать, а следовать. Следовать за мечтами и желаниями. За собственной не навязанной никем судьбой. За собой. — Вы бы попытались остановить меня. — Ты могла предложить поехать с тобой. Он сказал это тихо, но твердо, и Синобу с каким-то неведомым трепетом поняла, что перестала дышать. Ей показалось, что даже море замерло: волны больше не бились с шумом о камни, не кричали ни вороны, ни чайки. — А ты бы согласился? — Да. Снова зашелестел раскидистый клен. Сильнее подул ветер, растрепывая волосы и одежды, и, кажется, проникал куда-то глубоко, задевая сердце, оставляя сквозняк. Совсем недалеко зашумели торговцы и туристы. Разбушевался океан.