Dom of Expression

      Каору ловко перехватил полотенце у стаффа, спускаясь в закулисье, отпил воды и протёр взмокший лоб, собирая влажные волосы на макушке. Что ж, они снова хорошо потрудились и, несмотря на технические проблемы со звуком, выложились на все сто двадцать. Мышцы начинало тягуче ломить от усталости, приятный до этого пустой адреналиновый хаос мозгов переходил в стадию неторопливых раздумий, и хотелось всё это заглушить чем-то другим. Не рабочим.       Минуя работников клуба и немногочисленный японский стафф, ожидающий остальных музыкантов, Каору расслабленно ввалился в единственную гримёрку, наблюдая там никого кроме Кё, который уже смыл макияж и сидел напротив зеркала, задумчиво залипая в телефон. Свободная светлая рубашка, не застегнутая на голом теле, соблазнительно съезжала на одну сторону, открывая плавный изгиб, и Каору подумал, что ничего страшного не произойдёт, если он позволит себе минутную вольность, пока остальные согруппники прощаются с фанатами. Он подошёл совсем близко, поймав крутящееся кресло, склонился над воротником рубашки, отодвинул ткань подбородком и коснулся голой кожи губами, проводя по плечу до основания шеи. Кё даже не пошевелился, продолжая молчаливо сидеть и водить пальцем по сенсорному экрану мобильного. Впрочем, Каору это нисколько не смутило, он самозабвенно продолжал касаться расписной кожи ртом и наслаждаться такой редкой в этом туре близостью.       — Я ухожу от тебя, — тихо проговорил Кё, отрываясь от телефона. И, хотя его лицо не выражало ровным счетом ничего, Каору почувствовал, как вздрогнули и напряглись узкие плечи. Он медленно отстранился, выпрямил спину и, подняв голову, встретился с равнодушным взглядом в зеркале.       — И ты решил сказать мне об этом в середине тура? — он усмехнулся, приподнимая брови, как будто не воспринял сказанные слова всерьёз.       — Да, — просто ответил Кё и вновь уткнулся в телефон, выпадая из реальности.       — И почему?       Каору резко крутанул кресло, разворачивая Кё к себе лицом, но в ответ тот лишь пробубнил себе под нос:       — Это дискуссия нам на целый вечер.       — Можем начать сейчас, чтобы сэкономить время.       Дверь гримёрки открылась, впуская в себя измотанных концертом Дая и Тошию, те странно покосились на напряженную парочку, но не успели ничего сказать — с появлением посторонних Каору тут же взял себя в руки и отошёл от Кё на безопасное расстояние. Последний так и не отреагировал ни на один из внешних раздражителей, тихонько залипая внутрь себя, а после так же тихонечко слился — никто и не заметил. Никто, кроме Каору, конечно же.

***

      Возвращение домой в середине лета стало жаркой пыткой для организма, уставшего от смены часовых поясов, и «плюс сорок по ощущению» поджаривало даже пятки в открытых сланцах. Сразу закинув чемоданы домой, Каору решил без отдыха выйти в свет, точнее отведать чего-то японского, по чему сильно соскучился за два месяца в отъезде. Он наскоро принял душ и переоделся, не залипая на привычной обстановке, мебели, вещах, погибшем на балконе кактусе, проигнорировал вторую зубную щётку в пластиковом стаканчике с жирафами, захватил бутылку воды из морозилки и закрыл на один оборот входную дверь.       На улице ни намёка на дуновение ветра — влажно и душно. Каору легко улыбнулся, понимая, что даже адское пекло не может испортить это чувство, когда наконец возвращаешься домой. Под свободным кроем рубахи кожа вспотела, отчего ткань местами прилипала, как и льняные штаны собственного же дизайна. «Надо бы придумать что-то комфортнее», — лениво подумал Каору, отпивая ледяную воду.       С Джо они встретились в открытом кафе на Сибуе, под тенью вьющихся растений. Забронированный столик, привычный вкус еды, напитки со льдом — Каору был почти счастлив, если бы не одна заноза, некстати шевелившаяся в груди и задевавшая самые нежные органы. Об этом думать уж точно не хотелось, да и, в общем-то, смысла не имело, — только лишний раз проверять свою эмоциональную выдержку, напоминая самому себе о стальных яйцах, которые не раз выручали его по жизни. Джо всегда был прекрасным собеседником в такие минуты, да и не только. Он как никто умел отвлекать своей болтовнёй, и вести с ним непринуждённую беседу обычно молчаливый Каору мог часами.       Домой Каору вернулся не слишком поздно и не слишком пьяный, однако достаточно размякший для того, чтобы упустить пару мелочей: пальцы послушно дважды крутанули ключ в замке, а рассеянный взгляд из-под отяжелевших век безразлично скользнул по сумрачным внутренностям прихожей. Зажигать свет Каору не стал, он небрежно скинул сланцы и вполне уверенно прошлёпал в ванную, намереваясь привести себя в порядок перед сном. Это был длинный день, и, пусть завершился он вполне себе приятно, Каору не чувствовал в себе сил даже для того, чтобы вспоминать его эпизоды — не говоря уже о завершившемся туре. Всё время, пока он чистил зубы, в голове не появилось ни одной связной мысли, так что завис Каору вовсе не от тяжких раздумий — его просто укачали, убаюкали монотонно повторяющиеся движения. Перед глазами стоял единственный, вполне отчётливый образ: широкая, мягкая, страстно любимая кровать — теперь Каору был её безраздельным властителем. Сладко мечтая о том, как он раскинется по центру и проспит в позе морской звезды часов двенадцать, не меньше, Каору распахнул дверь в спальню и тут же застыл на пороге, занеся ногу над мягким ковролином.       Последовала долгая пауза. Куцые брови Каору съехались к переносице, а кровь заструилась по венам быстрее. Оно и понятно, ведь место счастливой морской звезды было занято.       — Что ты здесь делаешь? — насупившись, выдал наконец Каору. Он не горел желанием общаться, но иначе диалог бы просто не начался, а значит, поздний гость не убрал бы свою задницу с кровати, что однозначно растянуло бы бесконечный день ещё на несколько не самых лучших часов.       — Пытаюсь вспомнить, — Кё не обернулся на звук открывшейся двери и теперь, утопая в мягком матрасе, все так же не стремился к движению. Он лежал, свесив ноги на пол, затылком к двери и смотрел в окно, где желтел окнами край соседнего дома и холодно горел белым светом высокий фонарь над автодорогой.       — Может, попытаешься в другом месте?       Каору осторожно зашёл в комнату и опустился на самый край кровати буквально одним полупопием. Он был не в настроении разгадывать всратые ребусы, но справедливо опасался, что иначе Кё не уйдёт. А ещё его действительно застали врасплох — вот так просто и незатейливо. Каору-то и на встречу с Джо пошёл в том числе для того, чтобы Кё мог забрать свои немногочисленные вещи, но вместо этого тот почему-то до сих пор лежал на вожделенной кровати и молчал. Если ещё минуту назад под «другим местом» Каору подразумевал гостиную или хотя бы пол, то теперь вновь разбуженное сознание подкинуло ему пару неприятных картин из середины тура. Думать дольше об этом не хотелось, повторять — тем более.       — Эй, ты там сдох, что ли? — Каору наклонился ближе и пощёлкал пальцами над лицом Кё, но всё было тщетно: тот даже не моргнул. — Помнится, я целый вечер выслушивал твои рефлексии на тему ухода от меня. Так какого ж хрена ты всё ещё здесь?       — Именно это я и пытаюсь вспомнить, — Кё вздохнул — не тяжело, но заметно устало, повёл плечами так, будто ему вдруг стало прохладно, но на собеседника так и не взглянул.       — Мы решили расстаться, — Каору помассировал глаза сквозь веки. Идея уйти спать в гостиную самому или ещё лучше — свалить из собственного дома куда подальше переставала казаться бредовой. — Ну, или ты решил, что уходишь от меня, и я согласился. Как тебе больше нравится.       — Да, но почему? — Кё продолжал гипнотизировать фонарь за окном, но в его голосе было столько неподдельного удивления, что Каору разом проглотил все свои мольбы убраться из его берлоги куда подальше. Несколько секунд ушло на перезагрузку, а после внутри, подобно пивной пене, медленно, но неотвратимо начала подниматься злость.       — Я мешаю тебе самовыражаться, — Каору коротко и едко хохотнул то ли над пафосностью заявления, то ли над самим собой. — Пожалуй, это всё, что я понял из твоего полуторачасового монолога.       — Да, наверное, поэтому, — впервые за очень долгое время моргнул Кё. На нём была светлая панамка с каким-то невообразимо дурацким рисунком, лёгкие бриджи и майка с логотипом Адидас, отчего казалось, будто он пришёл на пляж. Не в то время и не на тот пляж, но когда это волновало Кё?       — Вот и отлично, — выдохнул Каору. — Ты — самовыражаться, я — спать. Разбежались.       — Но… — Кё медленно перевёл взгляд на потолок и принялся созерцать космический астрал через него. — Почему? Ты не мешаешь мне самовыражаться. Я не могу вспомнить ни одного такого случая.       Каору и сам не мог вспомнить ни одного такого эпизода, но это было не так уж и важно. Если на пустом месте Кё смог выдумать причину достаточно вескую для того, чтобы разорвать отношения длинной хер знает во сколько лет — да, пусть скорее тянущиеся, чем развивающиеся, но всё же, — значит, ему ничто не мешало придумать что-нибудь такое снова.       Собрав студенистые мозги в кучу, Каору внимательно взглянул на Кё как в первый раз за вечер.       — Не помнишь? — задумчиво протянул Каору. — Подумай ещё. Не хочу, чтобы озарение посетило тебя в самый неподходящий момент.       — Неподходящий момент? — посмаковав фразу по слогам, словно робот, повторил Кё. При этом его гладкое, лишённое бровей лицо продолжало отображать почти детское в своей искренности удивление. Каору никогда не брался даже примерно угадать, что происходит под этой панамкой, но ему вдруг вспомнилось, что Кё уже стукнул сорокет: для юношеской забывчивости поздно, а для старческой деменции — ещё рановато.       — Ну, знаешь… — Каору вздохнул, мысленно собираясь с силами. От усталости и происходящего абсурда голова шла кругом, а кроме того, он начинал трезветь, и пропорционально этому грустному процессу окружающая реальность становилась всё менее удобоваримой.       — Ночь. Ты завалился ко мне домой, сразу на кровать. Говоришь, что раздумал уходить от меня, а я немного пьян, — с характерным звуком Каору потёр щетинистый подбородок и ровно добавил: — Похоже на то, что вскоре наступит момент, когда твои душеизлияния будут слегка некстати.       Кё промычал что-то из серии «Ах вот оно что» и вновь затих, а Каору опять провалился в свои невесёлые размышления о природе его забывчивости. Разумеется, причина была надуманной — Кё мог бы сделать такое просто от нечего делать. Но состояние скуки мало вязалось с разгаром напряжённого тура, а значит, было что-то ещё, изначально неплохо замаскированное, но теперь практически всплывшее на поверхность. И правда, с чего бы Кё возвращаться? Или дело в том, что там, куда он собирался слинять, его не так уж и ждали?       Предельно чётко нарисовав в воображении собственную нишу в этой малобюджетной драме, Каору подавил тяжёлый вздох и завалился на кровать — терпеть дольше не было сил. Стало немного легче, но под тяжёлыми шторами век было по-прежнему беспокойно. Каору чувствовал, как у его правого бедра матрас чуть прогибается под весом головы Кё, и эта маленькая деталь никак не давала расслабиться.       — Ты слишком много думаешь.       Судя по голосу, Кё наконец вернулся из себя и теперь пребывал в самом обычном, вполне человеческом состоянии, равноудалённом как от Канта, так и от вечного сияния нирваны. Как он это определил, Каору не смог бы объяснить при всём желании — сказывался опыт, поистине богатый и до эксклюзивности уникальный.       — Перестань.       Каору был бы действительно рад перестать, но Кё в этом не помогал отнюдь. На смену положения тела в пространстве матрас отозвался гулким хрустом, поочередно прогнулся с одной и другой стороны от Каору, принимая давление острых коленей.       Оседлав его бёдра, Кё неспешно и горячо скользнул ладонями под домашнюю футболку, очертил дуги ключиц и вернулся обратно, невесомо касаясь кончиками пальцев. Он явно не собирался портить момент путаными рассказами о собственной хитровыебанной душевной организации, тогда как Каору забредал в дремучий лес неприятных догадок всё дальше. Он не собирался лежать оцилиндрованным бревном, тем более что свободные бриджи Кё так и намекали: внутри достаточно места не только для стройных ляжек — самых лучших в мире — но и для пары не менее расписных рук. Их ли Кё хотел почувствовать этим вечером? Неспешно, словно змеи после спячки, пальцы переместились выше, нежно поглаживая бархатную кожу у паха. Кё наклонился ниже, к самому уху, его сухие горячие губы коснулись мочки будто невзначай и с характерным придыханием выдали:       — Как же ты бесишь.       Что бы ни имел в виду Кё, он был не в том положении, чтобы высказывать недовольство. Почувствовав, как тот кратко вздрогнул от неожиданности, Каору несколько расслабил пальцы, мгновением ранее впившиеся в горячие бёдра до синяков, и мрачно уставился из-под отросшей чёлки в ожидании ответа. В идеале — извинений, но когда это Кё снисходил до подобного?       — Ты слишком много думаешь, — выдал мелкий поганец, так же не мигая уставившись в ответ, и облизнулся. Краткая грубость в обращении с собственной тушкой пришлась ему по вкусу, что было, в общем, ожидаемо, и Каору мысленно дал себе пинка.       — Я вообще ни о чём не думаю, — угрюмо выдал он, на что Кё лишь слабо покачал головой. Тот вообще выглядел каким-то слишком серьёзным для позы, в которой они оказались, впрочем, такое несоответствие тоже не было чем-то новым.       — У тебя лицо, как будто ты обосрался в людном месте. Типа полегчало, но стыдно и не знаешь, что с этим делать.       За долгие годы общения с этим человеком Каору видел и слышал столько самой разнообразной, на любой взыскательный вкус херни, что просто потерял способность удивляться.       — Отличное сравнение. Напиши об этом песню.       — Напишу, — просто согласился Кё. — И не одну, потому что никуда я от тебя в итоге не денусь.       Он едва заметно улыбнулся, и от этого Каору окончательно перестал понимать происходящее. Повисла пауза, похожая на вынужденный тайм-аут. Возможно, Кё считал, что сказал достаточно — он протянул руку и стал нежно очерчивать контур летучей мыши на шее. В голове Каору вертелось множество вопросов, но все они были об одном и звучали до глупого жалко. Он упускал что-то важное, или у Кё началась какая-то новая фаза в его бесконечной мультиполярке.       Так и не придумав, как прояснить ситуацию без ущерба для собственного эго, Каору решил сдаться, подаваясь ближе к ласкающей его руке. И именно в этот момент Кё вновь заговорил:       — Знаешь, всё это творчество, всё это твоё «expression» на самом деле довольно далеко от понятия свободы. Можно ограничить, запретить говорить о чём-то, но ни одна цензура не сравнится с тем, из чего рождается искусство.       Последнее слово рассмешило Каору, от чего он многозначительно хмыкнул, улыбнувшись уголками губ. Несмотря на то, что говорил Кё обыденно, словно о еде за обедом, без сомнения, столь же привычно и обыденно он называл своё творчество искусством.       — Смейся и спорь сколько хочешь, — Кё снисходительно качнул головой, нежно скользя большим пальцем по линии бровей. — В этом плане нет разницы: рисунок дошкольника или симфония Моцарта, орнаменты ацтеков или новая игра Кодзимы — это всё не появилось из ниоткуда. А все различия в мастерстве и содержании лишь от того, что эти люди жили в разных культурах в разное время и… — Каору почувствовал, как Кё коснулся его губ, чувственно, подушечками пальцев слегка оттягивая нижнюю, — их окружали разные люди.       Положив ладонь на грудь, туда, где начинало медленно сходить с ума чужое сердце, Кё наконец поднял взгляд и добавил:       — А со мной все эти двадцать лет был ты.       Это было бесконечно не похоже на Кё, но в его голосе, в жадном блеске настойчиво сверлящих в ответ глаз Каору не видел ни насмешки, ни лжи. Неуютно и приятно. Снова прокрутив в голове только что услышанное, Каору почувствовал, что стало труднее дышать — мелкий засранец давил ему своей клешнёй на грудь, да, и в общем, пора было возвращать ситуацию на привычные рельсы.       — Да-да. Я, а ещё Шинья, Тошия и Дайске, с которым пару лет ты тоже занимался самовыражением, — взяв за запястье, Каору перетащил чужую руку к себе за плечо, чтобы поймать лицо Кё в паре дюймов от собственного. — Армия стаффа, Кондо-сан и твой психотерапевт.       — У меня нет психотерапевта.       — Перестань. Это уже давно даже не смешно.       Кё вновь сел прямо, скинув с шеи руку, по-хозяйски скользнувшую за ворот майки.       — Ты снова нереально бесишь.       — Так уходи, — пожал плечами Каору. Разумеется, в шутку, но вся его весёлость вскоре закончилась.       — Нет, — Кё сказал это настолько серьёзно, что все ироничные комментарии мигом застряли в горле. — Потому что причина всегда в тебе. Даже когда ты тормозишь или, наоборот, загоняешься, когда поддерживаешь и когда критикуешь — всё это не важно. У ацтеков было жестокое солнце, а у меня есть ты. Как точка большого взрыва, как пейзаж за окном одиночной камеры.       Они никогда не говорили об отношениях вне сцены, вне работы. Наверное потому, что жизни вне общей музыки просто не существовало или же всё сплелось слишком тесно — не разделить и скальпелем. Но это… Это было признание. Странное, быть может, запоздалое, нелепое, но не терпящее опровержений.       И отчего-то очень важное.       — Не многовато для одного человека? — выдавил из себя Каору. Он попытался усмехнуться, но уголок рта лишь нервно дёрнулся, словно при тике. Он во все глаза смотрел на Кё, даже в темноте стремясь запомнить каждую мелочь, не веря в услышанное и в то же время почти умирая от смеси восторга и нежности.       — Наверное, я мог бы найти тебе замену, — спустя ощутимую паузу выдал Кё. Его пальцы, до того спокойно лежащие на ребрах, дрогнули словно от напряжения, горячо впиваясь в кожу. — Но не хочу.       На поцелуй, жадный, но не нахрапистый, Каору ответил не сразу. Последняя фраза Кё острым дротиком пробила лоб и разлилась сладким опиумом внутри измученного стрессом мозга. Каору не то что не мечтал — никогда даже не думал услышать от Кё что-то подобное и теперь просто не знал, как на это реагировать. В итоге он не реагировал никак, что было не так уж важно — Кё уже стягивал с него домашнюю футболку, однозначно давая понять: время разговоров закончено.       Каору был не против, но, непривычный к грузу свалившегося на него счастья, продолжал отчаянно буксовать. Мысли как заведённые вновь и вновь возвращались к неожиданному признанию, а окружающий мир практически перестал существовать, как и сам Кё: тот превратился в сгусток тёплой энергии, набор локтей, позвонков и коленей под привычной на ощупь кожей. Этот безумный конструктор, каждая из деталей которого вызывала ощущение болезненно-приятной слабости — Каору мог бы собрать с закрытыми глазами, но в тот момент единственным его желанием было прижать к себе как можно крепче и не отпускать. Никогда и ни за что, даже если под жаром августовского солнца в этой голове созреет план-предлог для побега. Впрочем, бояться этого пока не стоило — Кё до сих пор был в панамке.       На свой страх и риск Каору потянул за молочно-белый край вверх и, откинув дизайнерскую приблуду куда-то за кровать, разочарованно выдохнул: Кё побрился под ноль. Наверняка по такой жаре щеголять правильной формой черепа было вдвойне приятно, но теперь с тем же успехом Каору мог погладить собственную коленку. Привычки комментировать чужую внешность он не имел, но по поводу излишне коротких стрижек Кё считал необходимым реагировать недовольным бурчанием.       Однако в этот раз ничего не сказал, — лишь притянул за шею для поцелуя. Кё уже гладил его сквозь штаны, и Каору, конечно, хотел, чтобы чуть позже он сполз ниже и взял в рот, но в тот момент это казалось не главным. Гораздо важнее было зацеловать всё лицо и каждый сантиметр забитой кожи шеи, вдохнуть родной запах, уткнувшись носом меж ключиц, обнять за покатые плечи. Переместив ладони на крепкую задницу скорее по привычке, Каору гораздо острее чувствовал, как Кё горячо выдохнул ему за ухо, а в голове продолжало крутиться: «Причина всегда в тебе». Это хорошо сочеталось с тем, что так настырно упиралось в живот Каору. Приспустив бриджи и коснувшись, он даже удивился, насколько Кё был возбуждён — ещё немного, и можно гвозди забивать. Это льстило, но ни плюс к самомнению, ни аппетитная задница в руках, ни ёрзанья по собственной промежности пока не привели Каору в состояние боевой готовности. В мозгах заметно помутилось как при сильном желании, но всё было несколько иначе. Каору не мог надышаться, насмотреться — пусть без панамки голова напротив напоминала яйцо — а в мыслях всё неслось на фоне: «Мог бы найти замену. Но не хочу». Кё необходимо было держать, трогать, просто чтобы убедиться лишний раз: он здесь, и всё это не полуночный бред, хоть начало их встречи назвать по-другому не получалось.       Стащив домашние штаны, Кё на миг напрягся, но быстро решил, что, если хочешь исправить ситуацию, нужно исправлять активнее. Возможно, со стороны это выглядело жалко, но зрителей никто не приглашал, и через какое-то время Каору подтянул Кё обратно к себе, мягко заваливая на спину, и вскоре уже слушал дифирамбы своим божественным пальцам, скупыми нотами прорывающиеся сквозь приоткрытые губы.       Кё не выглядел разочарованным или недовольным, а Каору было очень хорошо и так. Даже просто лежать обнявшись оказалось очень здорово, но, несмотря на эмоциональный взлёт, усталость начинала брать своё. Хотя они давно не были сладкой парочкой, что спит, взявшись за руки — они ей никогда не были — именно так Каору и собирался поступить на сей раз. Он почти отъехал в долину спокойствия, когда Кё вдруг поднялся и сел на краю кровати. Он свесил ноги, но едва ли собрался куда-то идти.       — Кажется, я тебя окончательно доломал.       Свет фонаря над автодорогой за окном окрашивал его кожу в бледно-синий, превращая рисунки татуировок в разводы туши. Несмотря на безэмоциональный тон, Кё явно иронизировал: эдакий дружелюбный подкол, шутка, которой не хотят обидеть. Вот только доля самой шутки оказалась в ней преступно мала.       Каору перевернулся на бок и выбросил колено вперёд, целясь в наглую задницу. На этой кровати Кё были больше не рады, но тот сидел как приклеенный. Пнув ещё пару раз, Каору бросил попытки спихнуть поганца на пол, подтянулся на руках к изголовью, сел и закурил. Пачка, до того заныканная под подушкой, переместилась на тумбочку и тут же привлекла внимание.       — Твою мать, — убедившись, что ему ничего не осталось, Кё поднялся и ушёл на кухню, где обычно находился стратегический запас, но вернулся ни с чем.       — Это что, последняя в твоём доме? — вновь усевшись на кровать, хмуро спросил он. — Никогда не поверю.       — Не верь, — безразлично отозвался Каору, с удовольствием затягиваясь.       — Что за херь?! — Кё нервно провёл несколько раз ладонью ото лба до затылка, как-то потерянно оглянулся и, откровенно негодуя, выдал: — Всего ничего повозились, а курить хочется, как будто трахались несколько часов!       Каору незаметно усмехнулся: поломало тут явно не его одного. Хотя с Кё всё точно было в порядке, потому как, хмыкнув, он добавил:       — Хотя когда такое в последний раз было?       Каору помнил, но было это и правда не на прошлой неделе и даже не в прошлом году, поэтому лист календаря с красной датой молчаливо отправился в задницу.       — Комбини через дорогу, — кивнул за окно Каору. — Слышал, гулять перед сном полезно.       Недовольно кряхтя подобно мопсу, Кё натянул панамку и вышел, бросив на пороге комнаты невнятное:       — Кто бы мог подумать.       Когда хлопнула дверь, Каору прикрыл глаза, чтобы помассировать костяшкой большого пальца морщину между бровей, и тут же улыбнулся. Несмотря на все свои подколы, на сей раз Кё точно должен был вернуться обратно, и знание это приятно грело душу. Они были вместе чёртову уйму лет, играли в одной группе ещё дольше, но никогда ещё Каору не был так спокойно счастлив. Что уж, он привык жить на пресловутой пороховой бочке и, даже пережив не один взрыв, продолжал волноваться из-за подобных происшествий как двадцать лет назад. Кё знать об этом не следовало: по поводу своих актёрских способностей иллюзий Каору не питал, но всё же продолжал стараться изо всех сил.       Кажется, теперь необходимость в этом отпала?       Каору затушил сигарету и, закинув руки за голову, сполз обратно на подушку. Жизнь определённо налаживалась, пусть на старости лет, но поздно — лучше, чем ещё позднее. Что бы ни говорил Кё, не так уж он и безнадёжен: просто сегодня неподходящий день, не то атмосферное давление, пятна на солнце, да и с Джо они неплохо выпили. А завтра Каору покажет класс — может, даже с самого утра. А если кто будет жаловаться на ранний подъём — что ж, в конце концов, не Каору устроил весь этот полуночный цирк.       Монотонный шум города из приоткрытого по случаю курения окна разорвал звук клаксона, и следом — пронзительный визг тормозов. В это время на двухполоске за окном машин почти не случалось, но при прочих равных Каору было бы плевать, что за кретин умудрился попасть под колёса. «Или вообще кошка какая-нибудь», — лениво подумалось ему. Однако уже в следующий момент Каору подскочил с кровати и бросился к окну.       Громогласное «блядь!» разнеслось по квартире подобно сигналу воздушной атаки. Едва вспомнив о том, чтобы натянуть штаны и сланцы, Каору выбежал в подъезд, даже не проверив, захлопнулась ли дверь. Путаясь в ногах и рискуя пересчитать ступени собственными костями, он вывалился из дома, когда водила серой тойоты уже пытался набрать номер скорой.

***

      Могло быть и хуже, но вердикт врача всё равно был неутешительным: три недели в гипсе и ещё два месяца восстановительных процедур без излишних нагрузок.       Привычный к лёгким увечьям, перелом колена Кё перенёс тоже вполне спокойно, но ограничениям в виде костылей и несгибающейся ноги, очевидно, не обрадовался: они только что вернулись из тура и могли рассчитывать на как минимум неделю заслуженного отдыха. От внезапного пинка судьбы заикой Кё не стал, так что работа не должна была пострадать в любом случае, и Каору не был уверен, что хочет афишировать произошедшее.       Однако у Кё на этот счёт было своё мнение. Как всегда.       Вскоре должно было состояться открытие его выставки. Выставки чего — Каору не смог бы внятно объяснить при всём желании. Изначально Кё не собирался там появляться, но теперь решил дополнительно эпатировать публику своим внезапным визитом. Наскоро смастерив себе образ то ли недобитого злого гения, то ли неудавшегося опыта Франкенштейна, теперь он рассекал по квартире, тренируясь выполнять привычные пируэты при помощи навороченной каталки. Выглядело это по-своему занимательно. Продолжая по привычке закатывать глаза, Каору всё же пару раз давил в себе желание согнать инвалида и попробовать порулить самому, поэтому, когда Кё выдал, что хочет сняться так в следующем клипе и даже выехать как-нибудь на сцену, он ничуть не удивился.       За столько лет близкого и очень близкого соседства с этим человеком удивить Каору было вообще непросто, и всё же незадолго до того, как его сбила машина, Кё это таки удалось. Спустя несколько дней Каору уже вовсе не был уверен, что ему не приснилось, та ночь действительно вышла безумной и теперь казалась последствием теплового удара. Кё продолжал жить в его квартире, но это было как раз объяснимо — нагрузить Каору было гораздо проще и привычнее, чем искать сиделку. Тот мог сколько угодно ворчать на любую, даже самую адекватную просьбу, но правда была в том, что раздражал его при этом вовсе не Кё и не его беспомощность. Напротив — его зависимое положение, очевидная демонстрация потребности в нём, в Каору, каждый раз сладко отдавалась где-то внутри.       В одну из ночей, когда Кё милостиво решил не лунатить и вести себя тихо, Каору приснился сон: Кё так же сбила машина, и его парализовало ниже пояса. Теперь электронная каталка была не просто временным развлечением, а вечным спутником жизни подобно самому Каору. Проблема была в том, что во сне Каору это ничуть не расстроило: Кё по-прежнему мог укатить от него, но вероятность этого была крайне мала. В таком состоянии, на тридцать сантиметров ниже и без возможности устраивать выкрутасы, тот едва ли был нужен кому-то ещё. Разглядывая его чуть сгорбленный силуэт на каталке, Каору испытывал умиротворяющую радость, но, проснувшись, пришёл в ужас.       Кё мирно посапывал на соседней подушке и ни о чём не подозревал, но у Каору было чувство, будто его застали на месте преступления. Задержав дыхание, он подцепил лёгкое покрывало и взглянул вниз. Гипс тускло белел в полумраке комнаты — чудовищная фантазия была всего лишь кошмаром. Каору не желал подобного — конечно, нет!       Но сон не забывался и в следующий раз, когда Кё нужно было принять душ, вновь ярко напомнил о себе. Выполняя уже привычные действия — постелить коврик, поставить на него табурет, замотать пакетом гипс, переставить всё необходимое ближе, — Каору вдруг подумал, что здесь, на скользком полу, без каталки, Кё абсолютно беспомощен. Полностью в его власти. Что-то приятно и горячо шевельнулось внутри. Ничего не подозревающий Кё уже включил душ и принялся мыться. Вода заманчиво стекала меж его лопаток и устремлялась по ложбинке позвоночника вниз. Ничего нового для Каору, но ему вдруг представилось, как он сам заходит в душевую кабину. Из-за низенького табурета лицо Кё находилось как раз на нужном уровне, и, пусть его нельзя было схватить за волосы, как раньше, Каору был сильнее.       Кё вылил на ладонь гель с ароматом юдзу, блестящие пальцы огладили шею, выпирающие ключицы и скользнули ниже. Каору зажмурил глаза и отвернулся. Зло побросав шмотки Кё в стирку, он вылетел из ванной, схватил в спальне сигареты и распахнул окно, несмотря на выкрученный на максимум кондиционер. Леопардовые треники красноречиво топорщились навстречу свету позднего утра. Сделав затяжку, Каору с ненавистью уставился на собственный член, но облечь недовольство в связную претензию так и не смог. Нормально они так и не потрахались. А ведь Каору обещал показать класс и, без сомнения, сдержал бы обещание следующим утром, но после промывки мозгов своими внезапными озарениями Кё угораздило попасть под машину. Сначала было не до того, а после Каору казалось, что это как-то… не ко времени. Сам Кё тоже не проявлял к нему особого интереса. Вся заинтересованность, которую он с таким рвением демонстрировал, словно вылетела из его тушки после удара об бампер.       Вот уже две недели они с Каору жили как соседи — оба по-своему ущербные, но мирно сосуществующие. Не то чтобы Каору всё это время сгорал от страсти или вообще ждал хоть чего-нибудь — шестнадцать им обоим было уже очень, очень давно. Так почему же по итогу он всё равно чувствовал себя обманутым?       Каору зло раздавил окурок в пепельнице, взглянул вниз и снова закурил. Стоило услышать несколько ласковых слов, и он мигом забыл обо всём трэше, что был до, а теперь ходит по пятам, как наседка. Тем временем Кё наверняка уже забыл, что ляпнул в момент очередного помутнения. Ещё неделя, а то и меньше — и, получив свободу, он без лишних раздумий свалит от унылого, знакомого и удобного, как разбитые конверсы, Каору к кому-нибудь поинтереснее. А может, и ни к кому конкретному, не так уж и важно.       — Эй, Каору? Ты там?       Шум воды стих, и Кё хотел пересесть обратно на каталку. При должном усердии он мог бы сделать это и сам, но Каору не хотел, чтобы он поскользнулся и разбил себе что-нибудь о кафель. Всё ещё не хотел.

***

      Ровно через неделю после открытия выставки, когда все желающие и мимо проходящие были успешно и глубоко эпатированы, Кё сняли гипс. Домой возвращались на такси. Кё выглядел заметно оживлённым, постоянно строчил что-то в телефоне и с мечтательной улыбкой поглядывал в окно. «Не терпится», — определил для себя его состояние Каору. Он и сам не мог дождаться, когда тот наконец свалит и оставит его в покое. Не считая туров, он не помнил, когда в последний раз они жили вместе так долго. Не то чтобы Каору это раздражало — квартира у него была просторная, а к Кё он давно привык, просто всё это зашло слишком далеко: пьянящее чувство от запоздалого признания, которое через нервы и сомнения превратилось в болезненную и явно нездоровую тягу к искалеченному телу — это дерьмо действительно пугало. Но Каору не хотел с этим разбираться, он хотел покоя, а Кё был последним, с кем можно было бы мечтать о подобном.       Почему он вообще в него вляпался? Как это началось? Из текущего момента всё это выглядело столь дико и нелогично, что Каору попытался собрать свою волю в мощный луч и осветить им тот поворотный момент в далёком-далёком прошлом. Он никогда не думал об этом вот так, целенаправленно, но без проблем отыскал нужное воспоминание и тут же помрачнел ещё сильнее. Увиденное ему не понравилось: там не было никакой внятной причины или хотя бы роковой случайности, благоприятного стечения обстоятельств или необходимости, просто однажды их с Кё жизни пересеклись и не смогли расцепиться — вот и вся история. Тот мог корчить из себя что угодно, но Каору никогда не был тем, кого он пытался обмануть. Если разобраться, было в этом какое-то пренебрежение, словно Каору не заплатил за билет и был вынужден смотреть представление для более респектабельной публики.       Дома Кё первым делом направился в душ. Там скопилось довольно много его косметики, и Каору не горел желанием разбирать эти завалы самостоятельно. Он упал на диван и растёкся по нему в ожидании, когда Кё соберёт всё барахло по квартире, но вскоре услышал, как зашумела вода. На улице по-прежнему стояла адская жара, к тому же Кё наверняка хотелось помыть многострадальную ногу. Из душа тот вышел в одних лёгких шортах, сел на диван рядом и тоже обмяк, прикрыв глаза. Каору подозрительно покосился вбок, но ничего не сказал. Так они и сидели какое-то время: один — напряжённо, другой — с видимым блаженством на лице. Ситуация затягивалась, и Каору вдруг вспомнил про пиво. Он отошёл к холодильнику и уже оттуда хмуро поинтересовался:       — Долго будешь сидеть?       — У тебя есть какие-то предложения? — в голосе Кё сквозили однозначно игривые нотки. Ситуация грозила свернуть не туда или, наоборот, именно туда, куда хотелось — Каору не мог решить, и сама необходимость выбора его жутко злила.       — Тебе не нужно домой?       — Нет. Но если ты хочешь побыть один — без проблем. Правда, я думал, что мы сначала потрахаемся.       Кё по-прежнему полулежал с закрытыми глазами, раздражения Каору он будто не заметил. Не придумав, что ответить, тот приложился к бутылке пива. Все мутные размышления, которые одолевали его в такси, вдруг снова накрыли волной, и захлебнувшись в них, Каору выдал главное, что вертелось в голове:       — Зачем?       На это Кё мягко хмыкнул и экзистенциальную глубину вопроса успешно проигнорировал:       — Да брось. Думаешь, я не заметил? Не знал, конечно, что тебе такое нравится. Но и ты нашёл перед кем морозиться.       По спине пробежал неприятный холодок — явно не от кондиционера.       — Ты о чём?       — Теперь уже не так интересно, но я придумал, — Кё открыл глаза и перевернулся, чтобы видеть Каору. — Давай обмотаем мне ногу простынёй, хоть обе, и я буду ползать как гусеница Рампо? Да и каталка ещё здесь. А ещё можно…       — А можно самовыражаться за чей-то другой счёт?       — Да что в том такого?! — нахмурился Кё, но через пару секунд до него дошло: — А…       Он встал с дивана и, не отрывая взгляда от Каору, подошёл ближе. Тот почему-то сделал шаг назад и упёрся задницей в раковину.       — Не понимаю: сбили меня, а память отшибло у тебя, — Кё встал почти вплотную, так что запах юдзу окутал Каору даже сквозь пивные пары. Просканировав его лицо неожиданно серьёзным взглядом, Кё чуть отодвинулся и сложил руки на груди:       — Так и быть, повторю ещё раз. Ты мешаешь мне самовыражаться только потому, что без тебя не выходит. Вот такая диалектика. С другими не так — поначалу интересно, но быстро надоедает. Не хватает чего-то. Так что, отвечая на твой вопрос — нет, нельзя.       — А если я против?       Слегка отросшие брови Кё синхронно взлетели вверх, но он ничего не сказал. Более того, было не похоже, чтобы он подбирал слова, просто таращился на Каору с какой-то трудно передаваемой смесью эмоций. Не выдержав, тот переспросил:       — Так что?       — Ответь сначала себе.       Разозлённый Каору открыл рот, но тут же закрыл его за ненадобностью. Что он мог сказать? Что против? Это было неправдой, а лгать самому себе Каору не привык. Наблюдая за его метаниями, Кё не стал потешаться, лишь вновь приобрёл расслабленный вид и махнул рукой:       — Ладно, я пошёл бинтоваться. Приходи как надумаешь.       Он развернулся и вышел из гостиной, а Каору остался наедине с полупустой бутылкой. Каким бы самодовольным говнюком Кё ни был, в одном он был прав — прежде всего следовало ответить самому себе. Каору потерянно обвёл взглядом комнату. Он мог сказать Кё «нет», и тот убрался бы из его квартиры и личной жизни, оставшись просто старым коллегой. Каору не был распоследним неудачником или уродом и при желании мог бы найти Кё замену: кого-то в меру похожего, но лишённого неприятных качеств, или вообще — кого-то радикально отличного.       Но правда была в том, что Каору не хотел.