На орбите нашей вселенной

«Знать, что если пожар, а я сплю — ты спасёшь. Знать, что беды мои, как свои, на плечах понесёшь. Знать, что плечи твои шире, крепче Берлинской стены. И на этой планете нет тебя, нет меня, есть — Мы»

— Тогда... — начала несмело в полголоса она. — Тогда, — глубокий вдох, — можно мне ещё и.. — едва различимым шёпотом. — Ну? КОГО? — директор в нетерпении перебивает, стуча нервно пальцами о деревянную поверхность стола. — Юнги. Только долгожданный ответ успевает слететь с уст, дверь резко открывается, ударившись с грохотом о стену. Словно пришедший весь разговор подслушивал в коридоре да всего лишь ждал подходящего момента. На пороге появляется запыхавшийся Сокджин. Его злость, кажется, чувствуется за версту. За несколько шагов преодолев небольшое пространство комнаты, он, буквально, подлетает к столу, заставляя сидящих за ним людей замереть и с удивлением уставиться на него. — Не слушайте её, — заявляет прямо в лицо офигевшему Шихёку. В шоке директор отодвигается подальше от разъярённого парня. На всякий случай. Мало ли что. Затем Сокджин переводит свой взгляд на девушку. Медленно, дабы она кожей смогла ощутить, как мурашки пробежали по всему телу и взорвались пожаром где-то в сердце. Она сглотнула. — А ты шагай за мной. Молча — Но... — Молча, Пак Сольха. Она показательно надула губы, что-то проворчала нечленораздельное в ответ и хотела бы воспротивиться. Чего это она должна с ним идти? Она ему не рабыня — приказы выполнять. Ишь, командовать он удумал. Щёки залил стыдливо румянец. Ещё и при посторонних сцену устроил. «Совсем спятил» — покачала головой шатенка, стрельнув в парня презрительным взглядом. Но Сокджину было плевать. Схватив девушку за локоть, он сдёрнул её тушку со стула и потащил за собой на выход под ошеломлённый лепет директора Бана, который, так и не отойдя от шока, продолжал сидеть в одной позе, даже не двигаясь. — Вот молодёжь пошла, — посетовал мужчина, когда дверь с таким же грохотом захлопнулась за экстравагантной парочкой. — Раньше времени поседею с этими детьми, — наконец, отмерев, он потянулся к давно не закупорённой бутылке виски в надежде алкоголем снять полученный стресс. — Нужно выпить. Так и не понял, кому поменять расписание? Кто ей нужен в помощники? Дурдом. Ай, — махнул рукой. Аромат виски волной ударил в нос. Поднеся стакан к губам, он пригубил. — Пусть сами разбираются. По крайней мере, не будет лезть, живее останется. Хотя за подобные закидоны прямо в кабинете начальника, Сокджину бы выговор, как минимум, но... Мужчина снова зыркнул на закрытую дверь, за которой всего минуту назад скрылись молодые люди, поджал с привкусом алкоголя губы. Нет, всё-таки лучше оставить, как есть и не совать свой нос, куда не просят. Бан Шихёк давно не искал приключений, а уж проблем, тем более. *** Они ехали молча. Как и сказал Джин. Всю дорогу от компании до дома Кима, пара провела в гробовом молчании. Сольха, уставившись безучастно в окно, дула губы, то и дело, время от времени, бросая на рядом сидящего парня обиженные взгляды. В моменты, когда казалось, она вот-вот набралась смелости, девушка открывала рот, дабы ляпнуть какую-то несуразную колкость, но пересекаясь с его сердитым взглядом, сдувалась, словно пробитый мяч. Оба думали о чём-то своём. Она строила в голове диалоги, подбирала аргументы, обвинения, воображая, как выскажет ему всё, стоит им ступить на порог квартиры. Он — как заткнёт её одним поцелуем после долгих нотаций вперебой с её, порой, нелепыми оправданиями. Очередными оправданиями. Надоевшими. Практически въевшимися в кожу. Сокджин за пару месяцев успел возненавидеть имя «Юнги». Хотя он, честно, изо всех сил старался выбросить ситуацию из головы, вычеркнуть произошедшее с их жизни, словно ничего и никогда не было, но бляха, ни черта толкового не получалось. Потому что искомое, вышеупомянутое «не было» каждый день мельтешит перед глазами. Он бы рад, да только неприятный осадок внутри всё не исчезает. Застрял посреди грудной клетки, среди рёбер где-то запутался, и дышать нормально не позволяет. Сокджин бы рад не зацикливаться, ведь они решили, что это пройденный этап, однако Юнги по-прежнему был влюблён в его девушку, а Сольха... Джин искренне надеялся, что её чувства к реперу угасли с той же скоростью, с которой вспыхнули. Быстро и внезапно. Но надежда всё время подпитывалась гадким чувством ревности, да и глаза у Сокджина всегда были на месте. Потому подобные стычки, как недавний случай в компании, случались у пары часто. Он злился, она обижалась. Они горели вместе на поприще из эмоций, от золы задыхались, чёрной и едкой. Такая нос забивает, налётом на лёгких оседает и давит. Давит, пока те не прекратят потужные «трепыхания», окончательно сдавшись. Последний вдох или прыжок в ледяное озеро, а затем чувство вины, накрывающее обоих, словно волной цунами. Они проходили это сотни раз, но всё равно продолжали попадать в те же капканы, расставленные судьбой-злодейкой или волей случая, в тех же местах. — Я не буду оправдываться. Тебе всё равно не нужны мои оправдания, — бормочет недовольная его поведением Сольха, когда входная дверь квартиры пиликает дважды, оповещая, что её заблокировали. Девушка снимает обувь, вешает рюкзак на свободный крюк вешалки. Ноги привычно ныряют в прохладную ткань домашних тапочек. Джин наблюдает за её действиями молча, но крайне внимательно. Взгляд потемневших глаз скользит вверх-вниз по ладной фигурке, замирая на лице. Он ловит её движения, цепляется взором за нахмуренные бровки и поджатые в обиде губы. Ей так не идёт. Лучше, когда улыбается. Лучше, когда счастливая. Когда растерянная, удивлённая и умильно смущавшаяся. Лучше, когда греется в его крепких объятиях, тыкаясь носиком в широкую грудь или изгиб между шеей и плечом. Она всегда ищет в нём защиту и жмётся к нему крепко-крепко, словно он самое надёжное место во вселенной. Парень прекрасно знает, что лишь ему одному она может доверять свои тайны, открывать душу, не боясь, что он там устроит тотальный погром, а после сбежит. В памяти до сих пор свежо, как всего пару месяцев назад, летел на всех парах к её дому, а в голове всё крутилось изображение заплаканной девушки, так и застывшее, отпечатавшееся в сердце. Он спешил к ней тогда так сильно, старался уберечь от всех и вся. «У тебя есть я. Я всегда буду рядом». Это не обещание, скорее то, что Ким чувствовал. Вожделел всей душой. Быть всегда рядом. Укрывать от ветра, когда холодно. Подставлять широкое плечо, когда устала. Ощущать больно вместо неё. Быть для неё героем. Пусть без помпических побед, наград и званий. Ему этого и не нужно. Лишь бы в награду получать её улыбку. Намного лучше, когда Сольха светиться подобному яркому солнышку. Лучше, когда она его. Да, точно. Сокджин моргает несколько раз подряд. Муть пропадает, и он отчётливо ощущает, как начинает попускать. Первым по голове бьёт осознание. Он ведь ни в чём не разобрался. . Парень делает шаг. Ещё один. И ещё. Ловит девушку за запястье, разворачивая к себе. Как и представлял минутой ранее, она утыкается в его грудь. Туда, где сердце откровенно сходит с ума, ибо колотиться в слишком бешеном ритме. Выдох. Она стоит некоторое время неподвижно, а после маленькие ладошки медленно ползут по бокам, затем спине, крепко обнимая в ответ. От неё пахнет домом, фруктовыми духами и чем-то таким особенным, только ей присущим. Сольха для Сокджина пахнет счастьем, уютом, спокойствием, чем-то неуловимо сладким, как свежеиспечённая выпечка. Её хочется обнимать, хочется оберегать, любить до потери пульса. С ней хочется всегда. Только с ней. — Я дурак, — роняет Ким обречённое. Тоном, будто признаёт поражение. — Не могу ничего поделать. Ревную тебя, как ненормальный. Но я люблю тебя. Сольха, слышишь? Она лишь кивает энергично, сильнее прижимаясь к нему. Он знает, что значит данный жест. Знает, поэтому... — Не плачь, маленькая, — большая ладонь лёгким прикосновением опускается на макушку, принимаясь неспешно поглаживать, вниз по распущенным волосам. — Пожалуйста. Ненавижу, когда ты грустишь. — Что мне сделать? — срывается приглушённый вопрос с её уст. Чуть отстранясь, она поднимает на него наполнившиеся влагой глаза, но, не выдерживая долгого зрительного контакта, тут же прячется обратно. На миллисекунду уголки губ парня подпрыгивают вверх. У неё завсегда не получалось смотреть прямо в глаза. Но мимолётная полуулыбка быстро угасает с её следующим вопросом. — Как мне помочь тебе забыть его? Скажи, Джин. Она лавирует на грани отчаяния. Как и он. Ким корёжиться из-за ревности, Пак из-за своих чувств, наперебой которым спешит чувство вины. Перед обоими парнями. Она виновата. Исключительно она одна. В том, что позволила. В том, что подпустила ближе. Открыла на встречу, нет, не дверь, душу нараспашку, а когда в душе погостили, закрыть её обратно забыла. Ибо ключ потеряла. В памяти до сих пор стоит тот поцелуй. В ушах звенит чужое и своё сбитое дыхание, и голос, который не шепчет, хрипит до мурашек по коже: «Будь моей». А после, словно ушат ледяной воды, та же фраза, но другим голосом. Те же слова, но разные ощущения. На внутренней стороне век отпечатались самые любимые черты. В ладони бьётся отданное ей сердце, в голове голос путешествует, тот, что говорил «люблю» уже так много раз и каждый до безумия трепетно. Кожа прикосновения ощущает, они ничем не смываются, не иначе, как вытатуированные. В тот момент Сольха посмотрела в затянутые дымкой желания глаза Юнги, и вмиг отрезвела. Не тот. Не те. Запрещено. Что же я наделала? Нелепое, скомканное «прости» впопыхах и горькие слёзы, когда по приходу домой ноги подкосились, словно не свои. Она сползла по стене в коридоре и прорыдала не меньше двух часов. Пока не позвонила своему брату с просьбой приехать. Чимину пришлось сидеть у кровати девушки всю ночь, ведь та уснула только под воздействием успокоительного, но всё равно сквозь сон продолжала плакать. Шептать «прости, родной» сухими губами миллионы раз. Во сне зажёванной кассетой повторялся один и тот же кадр. Музыка стихает, алкоголь во всю хозяйничает внутри организма, разгоняя градус по крови и заставляя ту закипать, щёки пылают предательски, будто кто-то покрасил их в яркий пунцовой цвет. А затем глаза напротив и губы, которые хотелось попробовать на вкус. Больше всего корит себя за то, что позволила. Пускай даже мысль допустила, как не крути, виновата. Она хотела бы, чтобы Сокджин не помнил. Забыл или хотя бы притворился. Однако, сколько бы не рвало на части, она всё ещё его. Всегда его. — Будь моей, — отодвинув девушку от себя, Джин нежно обхватил ладонями её щёки. — Только моей. Сольха хмыкнула. Он читает её мысли? Девушка склонила в бок голову, на левой щеке появилась глубокая ямочки. Привстав чуть на цыпочки, она потянулась вверх, быстро чмокая парня, едва прикоснувшись своими губами к его губам. — Я уже твоя, глупый, — и улыбается, от чего последняя слезинка, сорвавшись с ресниц, стремительно катится вниз. А больше ему ничего не нужно. Видеть её счастливой, ощущать в своих объятьях, мешать биты сердец вместе да дышать одним воздухом. Вся она — для него сплошной гормон счастья. — С самого начала и до конца, — язык мелькнул между пересохших от волнения губ, смачивая те слюной. — Прости, я-я-я... — Знаю. Я тоже. На какое-то время снова замолкают. Смотрят друг на друга. Уже без напряжения. В конечном итоге побеждает любовь. В их сценарии иначе и не бывает. Джин усмиряет бурю в груди, а Сольха предпочитает просто держать его руку. Как тогда, в день знакомства, как в их первую встречу один на один. В тот день они ужинали вместе, долго болтали обо всём на свете. Джин рассказывал ей свои шуточки, и девушка, забыв о смущении, заливисто хохотала. Они так и не смогли расстаться, потому что Пак уснула у него на плече. В тот момент у Сокджина впервые появилось неутолимое желание её поцеловать. — Давай, никогда не ссориться. Это так паршиво, — просит Сольха, ласково убирая длинную тёмную чёлку со лба Джина. Уголки его губ подпрыгивают вверх. Невероятно приятно чувствовать её прикосновения, какими бы они не были. — Я бы рад. Но Юнги... — Сокджин! Парень цокает. Дёргает зло щекой, закатывая глаза. Как жаль, он не умеет управлять временем. Отмотать бы назад пару месяцев, или лучше с полгода, на всякий случай, дабы не пустить её никуда, не позволить никаким Юнги посягать на то, что принадлежит Сокджину. У него кулаки чешутся при каждой встрече с бывшим другом. Набить бы ему морду, да легче от этого, увы, не станет. — Следует поговорить с ним. Он никак не унимается, — продолжает, игнорируя болезненный толчок в бок. — Сокджин! — Хватит повторять моё имя. Знаю, что оно красивое, но что ты заладила «Сокджин» да «Сокджин»? Что? — дёргает он бровью, явно дразнясь с рассерженной девушки. — Так сильно нравлюсь? Ну, чего ты надулась? Нравлюсь ведь? Да, да? — Да! — внезапно выпаливает шатенка. Ким удовлетворённо улыбается. Он добился, чего хотел. Так приятно наблюдать, как она всё время ему сдаётся. — Но, пообещай, что... м-м-м... Болтающий рот накрывают пухлые губы, сразу ловя в свой плен, овладевая целиком и полностью. Язык проникает в рот, сплетаясь там с другим. Целоваться на эмоциях, после ссоры втройне круче. Столько огня и страсти. Хотя Джин бы предпочёл не ссорится с любимой, а подогреть отношения можно и другими способами. Рука привычно скользит вниз, очерчивая изгибы, цепляется в итоге за кромку спортивных штанов свободного края и резко тянет те вниз. С футболкой, только в противоположном направлении, он расправляется так же быстро. Одежда остаётся валяться где-то на полу. Вскоре из вещей получается своеобразная дорожка по пути в спальню. — Подожди, — выдыхает полусдавленное в его полураспахнутые губы, пытаясь по максимуму ухватить воздуха. — Молчи, Сю, — столь ласково её называет исключительно он один. — Лучше молчи, — терпеть уже просто нет сил. Ни физических, ни моральных. Они застывают в весьма пикантной позе, лёжа на кровати почти обнажённые, не считая белья. На парне вовсе остались ещё штаны. Сольха спиной на постели, её ноги оплетают мужскую талию, прочно, словно капкан, а Джин лежит сверху, удерживая вес на одной руке согнутой в локте. Вторая нашла удобное местечко на бедре и, кажется, окончательно там пригрелась. Девушка хмыкнула на его очередной не то приказ, не то просьбу. — Что, и даже не стонать? — выгнула издевательски она бровь. Язык вновь мелькнул между губ. Сокджин терпеть не мог, когда она так делала. На лице Кима растянулась ухмылка. — Тогда не молчи. Как можно громче не молчи, — кивает он и, как кажется Сольхе, издевательски, как-то по-лисьи ухмыляется. Хотя, скорее таки не кажется. Умелые руки ползут вверх по телу мучительно медленно, на краткие мгновение, задерживаясь, то тут, то там. Вот он играет с грудями, чуть отодвигая чашечку кружевного лифчика, целует ложбинку между ними, не иначе оставляя там ожог вместо пылающего, до умопомрачения приятного покалывания. Ткань мешается да кожу нежную натирает, лишь активируя новый пожар в районе ноющего от неконтролируемого желания паха. Сокджин преграду и не думает устранять. Губы смещаются к ключице. Прикасаются слишком бережно. После быстро на шею перекочёвывают, так же усыпая её мелкими, лёгкими чмоками. От чего, практически падающая в пропасть забвения, девушка чуть дёргается в надежде прервать пытку, да блок из сильных рук не даёт нормально шевелиться. Они фиксируют тело в одной позе, «мнут» как им вздумается, словно пластилин податливый. Пока губы путешествовали выше и сводили с ума, одна рука пробралась вниз, пальцами ныряя прямиком в жар, тем самым стирая границы окружающего её мира окончательно. Ток прошивает всё тело, яркими, колючими искрами, а ведь Ким даже ещё ничего не сделал толком. Лишь издевается. Наказывает подобным образом за очередной проступок. — Сокджин, — имя тонет в глубоком стоне. Затем ещё и ещё. — Помнишь, ты говорила, что родинки это места, где человека когда-то целовали? — его голос, невероятно низкий сейчас, хрипит шумящей трелью, будто помехи. Из-за стучащего сердца и пульса в висках, она едва расслышала слова, сумев лишь слабо, слегка отрешённо кивнуть. — А я сказал, что мне следует всю тебя зацеловать, дабы оставить отпечатки своих губ вместо чужих, — снова кивок. — У тебя много родинок. Как думаешь, ты выдержишь? — на пару секунд Сольха, кажется, прекращает дышать. — Если я начну отсюда... Пухлые губы мажут по чувствительный шее россыпью поцелуев, затем исчезают, тут же вцепляясь в мочку уха, слегка ту прикусывая, от данного манёвра Пак в эйфории закатывает глаза. Лицо целуют. Везде, где есть родимые пятна, ни единого не пропускает. Она не выдержит. Точно знает. Ведь дальше дьявольски мягкие уста Кима движутся вниз по рукам, возвращаються к грудям, задевают рёбра, играя на них, не иначе как на струнах, да вот струны чересчур «не собранные», потому дрожат от напряжения, выдавая своему музыканту фальшивую ноту. В отместку за плохо сыгранную мелодию музыкант живот целует, который дёргается стоит к нему дотронуться. Ещё одно чувствительное место. Ухмылка на прекрасном лице становиться шире в разы. Ведь он видит, как девушка плавиться в его руках, как мечется на кровати в поисках спасения. Однако спасение ей видать не скоро. — Я не выдержу, — в итоге капитулирует она, когда он, перевернув её, принялся, выцеловывать плечи, спину, сжимать округлые полушария ягодиц в своих ладонях. — Уж постарайся, маленькая. Снова переворот. Насквозь промокшие трусики резко исчезают с бёдер. Сокджин руками хватается за колени и разводит ноги Пак максимально в стороны. Сам тоже опускается ниже. Один поцелуй на животе, один на внутренней стороне бедра. Дыхание опаляет, сжигает до тла. Огненный шар возбуждения, клубящейся внутри, вот-вот взорвётся к чертям, и девушка вся, как натянутая струна. Сплошной оголённый нерв, что в один момент возбуждение становиться даже болезненным, и она, приподняв бёдра, сама насаживается на длинные пальцы. Стеночки их тут же сжимают, словно лишь этого ждали. Слишком плохо, и слишком хорошо одновременно. Когда пальцы внутри, пульсируют вместе с плотью, а ртом парень припадает к самому эпицентру возгорания. Сольхе, думается, она не доживёт до утра. Всё мешается. Эмоции, чувства, дыхание, стоны, бесконечное «пожалуйста», сорванное с покусанных уст вместе с очередным протяжным стоном. Джин продолжал свои пытки в отместку, наверное, за всё. Будь моей, Пак Сольха. Смотри только на меня, слушай только меня, принадлежи только мне, люби только меня. Он, будто выбивает из неё мысли о других. Запрещает. Не словами. Действиями запрещает. Взглядом, от которого мурашки от макушки до пят. Руками, по которым растечься сладкой, покорной лужицей. Он ей в любви признаётся даже сейчас, заставляя сходить откровенно с ума на своей широкой двуспальной кровати. Покрываться испариной, шептать имя заветное и «я люблю тебя» севшим от беспрерывных стонов голосом. Движение, движение, движение. Ещё одно. Больше. Быстрее. Глубже. Хочется сжать ноги вместе, отодвинуть Кима от себя. Слишком плохо, настолько, что от дурмана его, словно пьяная. Дальше нельзя. Кажется, она сиюминутно задохнётся и умрёт, так и не увидев рассвет. А затем вспышка, тёмно-светлые звёзды в глазах, посыпавшиеся зеркальными осколками в пропасть. Тело сжалось, будто пружина, а после накрыла нега, девушка расплылась по кровати, как довольная кошка. В воздухе отчётливо чувствовалось, как ей сейчас было хорошо, следом ощутила это и кожа, когда к ней прикоснулись влажные пальцы Сокджина. Поддев её подбородок, он затянул девушку в ленивый поцелуй, быстро переросший в более страстный, ненасытный даже. Его напряжение уже доставляло конкретную боль. Об этом говорила внушительно выпирающая ширинка джинсов. В принципе, надолго штаны на парне впредь не задержались. Найдя пуговицу, Сольха быстро помогла ему попрощаться с вещью. На пол полетели последние элементы одежды обоих, теперь никого, ничего не смущало, они могли быть максимально открытыми друг перед другом. Осталось лишь расправиться с маленьким, блестящим, но таким нужным квадратиком. Выдох. Он вошёл быстро и сразу на всю длину. На некоторое время замер, давая возможность привыкнуть, и лишь после пришёл в движение, неспешно раскачиваясь. Будто снова издевался. Девушка вцепилась парню в плечи, оставляя на коже красные полукруги от ногтей, царапая ту в порыве страсти. Она выдыхала тяжело, откидывая голову на подушку, целовала его руки, грудь широкую ласкала бережными прикосновениями. Он впитывал её стоны, она — ловила его. Хриплые, низкие, на грани потери сознания. Хотел наказать, заставив задыхаться от крышесносного оргазма, а сам едва держится. На последнем волоске. Темп ускорился. Запустив руку под поясницу, он тем самым приподнял таз девушки чуть выше. Ноги её спелись у него за спиной. Бесконечный ритм. Сердце колотиться громко и прерывисто. Поцелуи россыпью везде, где только можно, и губы сливаются в едином танце чаще и чаще. Кровать не скрипит, лишь стучит едва слышно. В один момент большая мужская ладонь находит другую: женскую, совсем маленькую против его ладони, и сплетает их вместе в прочный замок. Это не просто секс. Кажется, в подобных случаях, его называют занятием любовью. Каждый из них любит безгранично. Какие бы преграды не стояли на пути, кто бы другой не пытался завладеть чувствами. Сердце Ким Сокджина принадлежит Пак Сольхе. Сердце Пак Сольхы принадлежит Ким Сокджину. Она любила его больше жизни, без преувеличений. А он не видел своей без неё. Без неё всё кажется не так. Работа, быт, привычные вещи, приносившие обычно радость, стремительно угасают без неё, окружающий мир становиться блеклым. Вот, что чувствовал Сокджин. Сольха точно знает, без Сокджина она уже не будет собой. Неполноценной. Будто часть неё навсегда сгорит, лишись она любимого. Сравнимо с дикой агонией. Без него суждено задохнутся, как рыбе без воды, как человеку без кислорода. Он её самое уютное место, в котором укрываются от разной непогоды. В котором греются с чашечкой горячего напитка в руках. Место, где тебя любят настоящей, такой, какая есть, без прочих масок и притворств. Сокджин — это дом. А каждый ведь знает: «Нет такого места, как дом». Они оба почти слетели с катушек. Происходящее кажется пыткой. Сладкой до умопомрачения и бесконечной. Они максимально близко, но всё равно друг друга мало. Наверное, ревность, злость, обида ещё где-то пульсируют на периферии сознания. Пока любовь в тандеме со страстью, ключом живительным бьющие, гадкие чувства окончательно не глушат. Приняв сидячее положение, пара чуть меняется ролями, где теперь Сокджин ведомый, а Сольха ведущая. Обняв его за шею, она определяет ритм, темп, глубину проникновения. Делает, скорее не так как нравится, а чтобы отомстить за пытки, но сама же сгорает. Потому, не выдержав в подобном ритме и пяти минут, она снова отдала борозды правления Киму. Губы сливаются воедино, и впредь не рассоединяются, разве на миг, дабы впустить воздух в лёгкие и не умереть. Напряжение растёт слишком стремительно, чувство, что пространство вокруг — раскалённая лава. Одеяло смялось под ними, несколько подушек вовсе свалилось на пол. Вселенную закручивает в вихрь творящегося безумства, и Джин с Сольхой бегут по её орбите, снова крепко взявшись за руки. Последние крупицы здравого смысла выбивает волной наслаждения. Лихорадит и, будто знобит, как от сильной простуды. Тело наливается тяжестью, а руки становятся ватными и дрожат. Последний штрих, сравнимо с тем, как художник завершает картину, делая финальный мазок, а затем подпись. Разрядка накрывает окончательно, и они валяться на кровать оба вспотевшие, тяжело дышащие, зато до одури довольные, неописуемо счастливые. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Звучит в унисон, а после комната наполняется звонким хохотом. Джин крепче сжимает ладонь любимой и, подавшись вперёд, коротко целует. — Я тебя сильнее, — пальцы трепетно убирают с любимого лица растрёпанные волосы. — Моя маленькая девочка. — Вот же упёртый, — хмыкает шатенка, закатив глаза. Сокджин только смеётся на её детские протески, замечая, как Пак, между делом, пододвигается к нему ближе и обнимает. — Ты моя вселенная. Значит, сильнее люблю я, — последнее уже шепчет, хотя планировала сказать твёрдым уверенным тоном, не терпящим возражений. А получилось, как всегда. Джин обнимает девушку в ответ, запустив руку ей под шею, придвигает к своей груди. — Сойдёмся на том, что мы оба друг от друга без ума, — кивает с улыбкой, чтоб после в очередной раз поцеловать. На орбите вселенной уснули двое. Он и она. Ким Сокджин и Пак Сольха. А их ладони, как прежде, остались переплетены, как и их судьбы.