The Chosen One

Взывая ко тьме, я падаю, Падаю в твои объятья. Ничего из того, что ты сделал, Не может заставить меня бежать и прятаться: Я буду любить тебя, Минуя рушащиеся городские стены, Минуя формирование нового мира, Минуя все взлёты и падения. Вольный перевод Vian Izak — Flight of the Aeronaut

      — …Неуклонно наступала полночь. Тени уже давно сгустились над городом, что возвышался грудой искривлённых силуэтов вдали. Он был столь мрачным, отталкивающим и погрязшим в грехах, что, будь на то воля Малькольма, он бы давно покинул это захолустье и забыл каждый закуток треклятого болота. И тем не менее он был не в силах сделать это: было нечто, что держало его в Слиленсе, будто пса на привязи. Очередной порыв ветра встряхнул копны деревьев, заставив листву яростно зашелестеть — звук, который отозвался тревогой в душе Малькольма. Его руки дрожали, когда он в очередной раз занёс лопату и та ударилась о ветку над головой. Раздался глухой треск; где-то ухнула сова. Он затаил дыхание и прислушался, но, к сожалению, поблизости не было никого, кто бы мог остановить его или же переубедить. Лопата вновь вошла в землю и ударилась о крышку гроба. Сегодня он собирался сделать это: ответить на зов своего брата.       — Чёрт, — прошептал Эйвери.       Мальсибер лукаво улыбнулся, опустив стопку листов, что сжимал в руках.       — Что, Кальяс, испугался?       Я заинтересованно перевёл взгляд с одного на другого и невольно улыбнулся: Эйвери действительно был бледен, но вряд ли испуган.       В общем-то, я представлял себе собрания клуба несколько иначе.       Им был отведён специальный зал, находящийся чуть левее библиотеки, куда вход всем остальным студентам был воспрещён. Поэтому гуляло много слухов о том, какая обстановка здесь царит. Но гроба со скелетом я так и не нашёл, как и сотни растаявших свеч на полу. Окна были чистыми, без признаков паутины ядовитых пауков-акромантулов, а кресла — просто чёрными. Пили они в основном чай или кофе, никакие кровавые ритуалы не проводили, и Василиска не держали в качестве питомца. А ещё… слушать обсуждения и дискуссии было интересно.       Да, атмосфера была сама по себе чудная и без дополнительного антуража. Постоянный шелест бумаги; следы чернил на столе, словно кто-то что-то поспешно дописывал или же в приступе азарта настолько увлёкся, что нечаянно разлил их и, не заметив, после посчитал, что так и должно быть; странный каменный пол, который изнутри подсвечивался зелёной дымкой, смешивающейся с чёрными вихрями, стоило ступить на каждую плиту — я даже некоторое время просто стоял и наблюдал за этим перевёрнутым ночным небом, где сверкали отблески цвета смертельного проклятия; парящие в воздухе перья, что продолжали чиркать на таких же парящих листах бумаги и… огромное бархатное пуф-кресло в углу, которое выбивалось из общей картины. На нём сидел чёрный желтоглазый жмыр, лениво поглядывающий в нашу сторону, а над ним прямо из стеллажа вырастала ветка, на которой спала чёрная сова Тома…       К слову, о стеллаже.       Он занимал почти всю стену вдоль и поперёк. Часть полок была заполнена, другая же пустовала. А под каждой книгой, на дереве, были выгравированы чьи-то инициалы и определённый номер: «Произведения, которые заслужили своё почётное место, став частью коллекции клуба», — пояснил Том, едва мы переступили порог.        Понятное дело, заслужили они это место или нет, решал глава клуба. Кем тот был до Тома, я не знал, но, судя по количеству книг, клуб существовал ещё до его рождения.       — Нет, на этот раз я не буду это читать, — покачал головой Эйвери.       — На этот раз обошлось без намёков, — шире улыбнулся Мальсибер.       — О каких намёках речь? — прошептал я, чуть склонившись к Тому.       Тот едва заметно улыбнулся и пояснил:       — В своих произведениях Северин всегда оставляет намёк на любовную связь между братьями. Иногда это слишком очевидно.       Я удивлённо моргнул, уставившись на того.       — Инцест?       Том кивнул.       — Это потому, что на этот раз один из братьев — труп, — продолжал бубнить Эйвери.       — Нет, не поэтому, — раздался насмешливый голос Корвуса, — просто у него нет братьев, чтобы осознать весь ужас того, что он пишет.       — К сожалению, я не могу раскрывать вам детали сюжета. Прочтите и узнаете.       — Значит, некрофилия? — с азартом уточнила Кэрроу.       — Я — могила, — Северин показательно отложил своё произведение, и все взгляды жадно последовали за движением его руки.       Было ощущение, что, стоит собранию закончиться, как они разом ринутся за этой рукописью.       — Есть три копии — не жадничайте, — плотоядно улыбнулся он.       — Не боишься, что мы раскритикуем тебя в пух и прах?       — Разве не для этого мы здесь, Фелиция? — Мальсибер откинулся на спинку кресла и вальяжно закинул ногу на ногу.       Мне казалось, что я буду чувствовать себя не слишком комфортно в обществе слизеринцев — особенно, если все эти слизеринцы имеют во рту некачественное жало вместо языка, как Монтегю, — однако, похоже, члены клуба даже были рады стороннему слушателю или же на них так влиял мой новообретённый «статус» консорта их почётнейшего Лорда.       О чём я забыл спросить Тома.       — Лорд Волдеморт — твой писательский псевдоним? — прошептал я.       — Не совсем, — покачал головой Том, но никаких пояснений не дал.       — Но ты Лорд, а они называют себя твоими последователями. Это многих сбивает с толку. Вы похожи на…       — Секту? — улыбнулся Том краем губ.        Я чуть смутился, слегка дёрнув его за рукав, и он усмехнулся:       — Разумеется, мы секта. Я их бог, а они мои последователи и самые ярые почитатели. Их вера в меня непоколебима.       — Бог? — фыркнул я насмешливо.       — Идеал, к которому они должны стремиться, иными словами.       — Но они ведь тоже пишут и сочиняют… разве здесь не все являются авторами?       — И что с того? Никто из них не может сравниться со мной. Они это понимают, и это их стимулирует.       — Они заискивают перед тобой, ждут твоего одобрения, — возразил я.       — Чем тебе не мотивация? — пожал плечами Том. — Ты такой же, Гарри. Интересно, что ты подумал о Кормаке, когда узнал, к чему он стремится? Ощутил ли себя на несколько ступеней выше, ведь, скрывая столь поразительную часть себя ото всех, мысленно ты признаёшь свою гениальность, не так ли?       — Так, — спокойно согласился я.       Отрицать не имело смысла.       — Безусловно, так же считает и МакЛагген.       — С какой стати ему так считать? Он не знает, — отмахнулся я.       — Уверен? Я не просто так намекал тебе, где работает его дядя, — чужая улыбка стала едкой, и я замер.         «Потому что знал, что проведу время с толком. Когда я наблюдаю за тобой, получаю заряд вдохновения… У тебя в руках всё спорится».       — Ты… ты уверен?       — На девяносто пять процентов, а остальные пять оставляю тебе — проверь, если хочешь.       Паниковать заранее не стоило. Даже если он знал, то…       — И что мне делать, если Кормак в курсе?       — Сделать так, чтобы он продолжал молчать и дальше, если ты дорожишь этой тайной. А ты ей дорожишь.       — Ты предлагаешь шантажировать его? — скривился я.       — Можешь просто вежливо попросить, — насмешливо парировал он.       — Чёрт, — я коснулся лба, потирая шрам. — То есть молчи и я буду молчать о твоей ориентации — так ты это себе представляешь?       Мне это категорически не нравилось.       Том приподнял брови:       — Считаешь его ориентацию самым действенным рычагом давления? Его мечта — вот, что ты можешь отнять у него, Гарри.       Я нахмурился.       — Я не могу шантажировать людей.       — Шантажировать тоже можно по-разному, — Том склонился ко мне. — Не хочешь отнимать — предложи. Помаши перед ним пряником.       — В любом случае, если он молчал до сегодняшнего дня, будет молчать и дальше, — уверенно изрёк я.       — Не стоит недооценивать безответно влюблённых и тем более отвергнутых, — Том сощурил глаза, склонившись ближе. — Потому что, в конце концов, он сам может прибегнуть к шантажу в момент отчаяния.       — Предлагаешь мне опередить события? — я невольно подался навстречу. — Я не верю в то, что он способен на это…       — Милая способность — видеть в людях только лучшее.         — Я пытаюсь, но не всегда это получается.       — Похоже, твоё «не всегда» — это я, — он усмехнулся.       — Постепенно и в тебе я увижу что-нибудь хорошее, — повторил я за ним.       — Знаешь ли, использовать меня и моих братьев в качестве… прообразов для твоих героев, — вклинился в наш тихий разговор удивлённый голос Корвуса.       Они продолжали обсуждать творение Мальсибера.       — Действительно, это пошло, — выдохнула двойняшка Кэрроу.       — Что ж, если Северин станет известным, вы сможете подать на него в суд, — заметила Фелиция.       — Визенгамот рассматривает и такие дела?       — Само собой. А вообще, главное, чтобы дело было скандальным. Вы только представьте заголовки, — скривился Лестрейндж.       — Ты ещё докажи, что Генрих похож на тебя, а Рован — на одного из твоих братьев… На какого именно, интересно? — едко уточнил Северин.       — Мелочный, склочный, вечно драматизирующий король драмы, да простят меня за тавтологию, — фыркнула Флора. — Кем же может быть Рован? Загадка.       — Весёлый смутьян, острый на язык и собравший сердца всех местных волшебниц, будто трофеи, что так бесило Рована. Это явно не Корвус.       — И сколько людей можно описать точно так же?       — О Мерлин! — Лестрейндж раскрыл глаза, привстав, и мне показалось, что сейчас он пойдёт собирать копии неизвестного мне произведения и сжигать их. — Если они узнают…       — Родольфус не тратит время на безызвестные книги, — монотонно прокомментировала Розье. — А Рабастану всё равно.       Кальяс откинулся со смешком, будто был доволен таким поворотом событий:       — Это его бы даже позабавило. Что думаете, милорд? — он посмотрел на нас. А точнее, на Тома.       Однако атмосфера за секунду едва ощутимо, но всё же изменилась. Сложно было объяснить, что именно поменялось, но появилось чувство, словно в класс зашёл профессор и все студенты тут же замолчали, ожидая, когда тот начнёт говорить.       — Тебе следует быть осторожнее с тем, что и как ты используешь в своих произведениях, Северин. Особенно в подобном контексте, — неторопливо заметил Том. — Произведение получилось довольно-таки трагикомичным — неожиданно для тебя. Буквально каждая строка передаёт твоё отношение к Ровану и к его системе ценностей…       Северин побледнел.       — Но, милорд…       — Похвально, — с нажимом продолжил Том, — что ты воспользовался своим опытом, чтобы вдохнуть жизнь в главных героев. Однако мировоззрение обоих схоже, и оно принадлежит тебе, а не им — их конфликт выглядит неестественно, а сами персонажи не противоречивы, а просто противоречат сами себе: перспектива постоянно скачет, словно ты только под конец решил, от чьего имени ведёшь повествование. Это хорошее упражнение, чтобы выплеснуть недовольство и неприязнь к, гм... своим недругам, тем не менее «Кнут Бастилии» этим и остался: простым упражнением. Это произведение не будет стоять на полках клуба — ты сам должен понимать почему.       Мальсибер поджал губы, словно хотел что-то сказать, но не решился.       — Я тебя слушаю, — предложил ему выразиться Том жестом.       — У меня нет возражений.       — Они у тебя есть, и я не против их выслушать.       — Это излишне, — на чужом лице появилась любезная улыбка.       Я затаил дыхание, наблюдая за ними.       Это было действительно странно, и у меня не укладывалась в голове подобная перемена: их отношения за какой-то ничтожный миг менялись от дружбы до покровительства и наставничества. Секунду назад они просто общались между собой, а Том внимал, а сейчас, стоило одному из членов обратиться к нему напрямую, как они все разом подобрались. Я видел тревогу на чужих лицах, но также уважение и восхищение, горящее в глазах, будто в ряды их слушателей затесался сам Мерлин, и они только что это обнаружили.       Настоящая секта.       — Это моё лучшее произведение, — внезапно произнёс Мальсибер.       Остальные же сохраняли молчание.       — Ты слишком высокого мнения о нём, Северин, — сделав паузу, произнёс Том. — Ты вложил в него часть собственных эмоций, как и любой другой из присутствующих, но это не возносит ни твой труд, ни тебя на новый уровень. Ты ещё не написал своё лучшее произведение. Возможно, оно сейчас лежит там, — Том скосил взгляд в сторону стопки нового рассказа, — а может, шедевр появится спустя много лет. Разве тебе есть куда спешить?       Интересно, Том набрался этого у Дамблдора? Точно не у Слагхорна.       Самую каплю, но я ощутил веселье, стоило только представить, как он каждый вечер репетирует свою речь, вдохновляясь столетними стариками, чтобы звучать солиднее.       — Некуда, милорд, вы правы, — в глазах Северина что-то оттаяло, и он улыбнулся.       Мне хотелось закидать его кучей вопросов, но Том тут же переключил внимание на следующего члена клуба, ещё не зачитавшего отрывок.       — Фелиция, хочешь продолжить?       — Да, милорд, я готова, но сегодня мне нечего предложить: я не успела закончить новый сборник сказок.       Сказок?       — Что ж, тогда обсудим «Два солнца». Можешь ли зачитать несколько абзацев любой сказки из сборника для нашего сегодняшнего слушателя?       Розье кивнула, и я ожидал, что она приманит книгу, но Фелиция лишь положила ладони на подлокотники, прикрыла глаза и выпрямила спину. Она словно окаменела, превратившись в неподвижную статую, пока не зазвучал её ровный, чуть глуховатый голос:       — «Я пожаловал к вам, юноша, потому что до меня дошёл слух, что у вас возникли некоторые проблемы с одной из почтовых сов. Но таким способом вы никогда не заставите её летать», — сказал старец. Юный волшебник заинтересовано глянул на него и с надеждой спросил: «В таком случае что же нам делать?» «Возможно, вы ещё этого не поняли, но то, что происходит с этой совой, случается с большинством людей», — мудрец посмотрел на птицу, сидящую на ветке старого дуба. «На что вы намекаете, мудрейший? — озадаченно уточнил юноша. — Если вам доступны неведомые мне знания, прошу, поведайте, как же мне заставить эту птицу летать?» «Не отчаивайтесь. Дайте мне немного времени, и я обещаю вам, что не успеют проклюнуться звёзды на небе, как вы увидите её полёт».       Юный волшебник наблюдал, как старец неторопливо ковыляет в сторону перекрёстка, чтобы в следующий момент раствориться в рассветном тумане. «Может, он просто подшутил надо мной?» — подумал тот. Но ближе к вечеру, когда он в ожидании вечерней почты наблюдал с высокой башни, как садится солнце, а несколько сов направляются к нему, с изумлением заметил ту полярную сову среди них.       Он посмотрел вниз и увидел тень старца около дуба. Поспешив к нему, волшебник воскликнул: «Получилось! Получилось! Она летит! У вас получилось! — продолжал повторять он с восхищением. — Скажите, что же вы сделали, мудрейший? В чём секрет?» Старик усмехнулся, погладив бороду: «В действительности это было несложно. Я просто срубил ветку, на которой сидела птица».        Фелиция замолчала и медленно раскрыла глаза, а я подался вперёд.       — Я никогда не перестану поражаться твоей способности помнить каждый свой текст наизусть, — заметил Эйвери едва ли не с благоговением.       — Мне очень понравилось, — шёпотом признался я, но меня услышали все, а Фелиция улыбнулась в свойственной ей манере: вежливо и отстранённо.       Казалось, она старалась не принимать критику и похвалу близко к сердцу, а лишь учитывать сказанное на будущее. Словно это были простые факты, которые она мысленно сортировала.         — Я прочла весь сборник и каждая сказка — это пересказ уже существующей притчи, — заметила Флора.         — Это так, — кивнула Розье.       — Что же нам обсуждать тогда? — раздался голос Гестии. — Насколько хорошо они адаптированы для волшебников?       — И нужна ли вообще адаптация, ведь все мы в курсе о существовании дворян, крестьян и других птиц, помимо сов, — надменно усмехнулся Кальяс, но ни один мускул не дрогнул на лице Розье.       Она внимала с ледяным спокойствием.       — Сомневаюсь, что малышня сможет разглядеть суть многих притчей, — развела руками Флора.       — Полагать, что дети глупы — неразумно, — возразил Лестрейндж.       Я был с ним согласен.       — А вы что думаете на этот счёт, консорт? — внезапно обратилась ко мне Фелиция.       Это обращение резануло, ведь вне кабинета староста обращалась ко мне по имени и на «ты», а сейчас... Было как-то неожиданно, но я ощутил легкое прикосновение Тома: ободряющее и успокаивающее одновременно.       — Адаптация облегчает восприятие, — сипло начал я и робко кашлянул. — Будь то дворянин и крестьянин, король и конюх, среди прочих вариаций этой притчи, но каждый может предложить свой вариант, — я опустил взгляд. — Если предложить что-то знакомое ребёнку — например, юного волшебника и старца-наставника, — мне кажется, это будет принято с большим энтузиазмом и легче переварится, чем версия короля и конюха. Что до самой адаптации, то среди волшебников очень мало авторов пишут сказки. Если зайти в книжный, то тебе сразу предложат «Сказки барда Бидля», и только по ним ставятся спектакли… Это несколько ограниченно и печально, если вспомнить, что Бидль жил в XV веке.       — Сказки Бидля не только для детей, — возразил Эйвери.       — То же касается и притчей, Кальяс, — сказал Том.       — Дети отличаются друг от друга. Ребёнок может недопонять суть, которую всегда можно объяснить — дать пищу для размышлений, — поддакнул Северин.       — Сказки легко формируют и моделируют мышление, внедряя определённые ценности, поэтому не стоит недооценивать их важность, — заключил Том.       — Я не недооцениваю сказки, а всего лишь считаю, что многие сказки из сборника Фелиции дети попросту не поймут.       — Значит, ты недооцениваешь юные умы.       — В обычных сказках нет морали, — развела руками Флора. — А если и есть, то очень простая: дружба, добро, поддержка и так далее. Значение сломанной ветки сложнее осознать, как по мне.       Лестрейндж покачал головой:       — Что интересно пятилетнему ребёнку, безразлично десятилетнему. И наоборот. Возраст тоже надо учитывать.       — Но проблема ведь в другом. Нельзя считать «Два солнца» авторским произведением, милорд, — возразила Гестия. — Следовательно, оно не может стать частью наследия нашего клуба.       — Это довольно-таки спорный момент, ведь авторское видение событий присутствует. Другое произведение, не столь знаменитое, как творение Бидля, конечно, но «Волшебное собрание сказок мира» также можно найти в книжном. Макуль Марвис в своих путешествиях собрал множество сказок разных культур и передал их, — Мальсибер скрестил руки на груди.       — Мы не сможем договориться. Стоит продолжить, когда к нам присоединятся остальные, — предложила Розье.       — В конце концов, важно лишь одно мнение, — Кальяс вытянул ноги и посмотрел на Тома.       — Когда выслушаны все остальные, — поправила его Фелиция.       Боковая дверь, за которой исчезли едва ли не с самого начала собрания другие четыре члена клуба, внезапно открылась.       — Всё готово, — раздалось оттуда.       — Прошу пройти всех в зал, — улыбнулся Том, поднимаясь.       — А ты не будешь ничего зачитывать? — спросил я его шёпотом.       — Увидишь.       — Увижу?       Мимо нас прошли сёстры Кэрроу и скрылись за дверью.       — Отрывок из пьесы, — пояснил Том, а затем, когда я собирался пройти мимо, порывисто притянул меня к себе, словно я добыча, которую он поймал. — Хочешь провести эту ночь со мной?       — В каком смысле?       — В смысле спать, — улыбнулся он.       — И только? Ты предлагаешь мне рисковать, пробираясь в твою спальню под покровом ночи и мантии-невидимки, чтобы просто вместе поспать? — не сдержал я смешок.       — Спорим, что моя кровать удобнее твоей. Ещё я могу предложить тебе массаж. М, и сказку на ночь, если захочешь, — Том растянул губы в наглой улыбке.       — Прежде чем просить тебя о сказках, хотелось бы послушать, что ты там сочинил.       — Кажется, я слышу в твоём голосе нотки недоверия. Сомневаешься в моих способностях?       — Напротив, — понизил я голос. — Горю желанием проверить, насколько ты великолепен, раз считаешь себя здесь богом. Нас ждут, — указал я глазами на дверь, из-за которой опасливо выглядывала Гестия, будто не решаясь нас прервать.       — Минуту, — не оборачиваясь, произнёс Том, и та исчезла. — Ты так мне и не ответил. Стоит ли мне дожидаться появления одного гениального омеги в своих чертогах?       — Гениального омеги? Звучит сомнительно, — походило на жалобу, за которой последовало ещё более капризное: — То, что я маленький гений, да ещё и твой персональный, уже не актуально, что ли?       — Надеюсь, это будет актуально всегда, — протянул он шёпотом, и я не сдержался.       Потянувшись к нему, я прижался своими губами к чужим в голодном поцелуе и не остановился на этом, тут же углубляя его. Он шагнул вперёд, и я невольно отступил, чуть не завалившись обратно в кресло, но вовремя успел вцепиться в чужие плечи, едва ли не повиснув на Томе. В какой-то момент мне почудилось, что мы с ним вдвоём сейчас упадём, но он стиснул меня в объятьях столь крепко, что, казалось, мы сейчас срастёмся, и потянул на себя.       — Это значит «да»? — сипло уточнил он на выдохе, оторвавшись от моих губ.       И я улыбнулся, закивав как болванчик:       — Да, да, да!       

***

             — Каждому своё, — махнул рукой Геласий, грузно опираясь на массивную трость.       — Но получит ли он по заслугам? — перешёл на шёпот его собеседник.       — На третий день. Во время жертвоприношения Нерею. Принесите в жертву не чёрного быка, не гиппокампа, а фестрала, видевший смерть, и тогда старец прислушается к вашей мольбе. Может быть, даст вам желаемое, а может — подарит свою защиту. Видят боги, она вам необходима.       Растрёпанный юноша в чёрной расшитой золотом тоге припал плечом к колонне. Одежда была ему слегка велика, и подол волочился по полу, что добавляло силуэту необъяснимой хрупкости и сломленности, отчего колонна выглядела ещё более массивной и монументальной.       — Морским глубинам нет дела до проблем насущных, а уж до моих страданий — тем более, — печально изрёк он.       — Странно слышать подобное от вас.       — Вас удивляет, что моя вера пошатнулась? — вскинул бровь Галактион. — При всей её сладости месть — слишком тяжкий груз. Она отравляет не только моего врага, но и меня — я это чувствую. Именно с этой мыслью я заставляю себя просыпаться каждое утро, и эта же мысль тешит меня, когда я засыпаю.       — Тогда откажитесь, — Геласий выпрямился, махнув тростью в воздухе, и злобно прошептал: — Откажитесь от своих замыслов и просто живите!       — Эти слова принадлежат вам или жрецу Марна? — горько усмехнулся Галактион.       — Я больше не являюсь таковым: забытый всеми бог безмолвен.       — Это вас не беспокоит?       — Его молчание или же ваше желание погубить всех нас?       — И то и другое.       — Вы эгоцентричны, Галактион, как и всякий правитель. Удивлён ли я тому, что вы обратились ко мне? — Геласий насмешливо скривился. — Я не перестану повторять это. Вы оказались честолюбивы и достаточно мудры, а быть может, глупы, чтобы попытаться изменить существующий порядок. Пусть храмы Марна были покинуты и запечатаны, но многие из нас всё ещё живы. Благодаря вам, жив и я. Не мне судить своего спасителя и своего бога, который решил нас покинуть, ведь он простил слугам своим наше предательство.       — У вас больше нет его защиты, и месть Тритона…       — Не мне стоит бояться мести вестника глубин, ведь не я собираюсь проклясть его жреца, — перебил его Геласий. — Поэтому молите Нерея о защите. А ещё лучше — бегите.       — Нет такого места, где бы я смог от него спрятаться.       — Или же от самого себя, дитя, — улыбнулся Геласий. — Найти светлое будущее можно и в прощении.       — В прощении?! — воскликнул Галактион. — Вы говорите с мертвецом о прощении?       — Для мертвеца слишком горячо пламя, горящее в ваших глазах.       — Пламя мести: внутри меня не осталось ничего иного.       — Даже сострадания? А как же любовь к вашему народу? — возразил Геласий.       — Не вы ли сказали, что, как и всякий правитель, я эгоцентричен? Моя любовь к самому себе всегда была ничтожна. Я променял её на любовь к другому и всего лишь желал любить его одного. Разве многого я просил?       Геласий зашагал в сторону, заметно хромая, и остановился около балюстрады, опершись на неё одной рукой.         — Жрец волен любить только своего бога, а правитель — свой народ, — изрёк он вдумчиво и заключил, глянув поверх плеча: — Другого не дано.         Галактион подошёл к нему и встал рядом.       — Возможно, именно его любовью я и был проклят.       — Боль утраты слишком велика — ваши глаза закрыты и не видят истины. Вы опечалены…       — Я не просто опечален, — холодно перебил его Галактион, — я потерял половину своей души. Предписания бога Марна гласят, что вторая половина должна последовать за первой… И всё же я здесь. Я живу и дышу, и двигаюсь… Нет, я просто существую. Так как мне простить своего мучителя?       В ушах шумело, а сердце хоть и билось ровно, но делало это столь сильно, что я вздрагивал с каждым его ударом. Ладони вспотели, а в горле пересохло. За последние полчаса я даже не шелохнулся, испуганный и одновременно заворожённый происходящим. Сейчас на сцене стояли не Треверс и Нотт под иллюзорными чарами, меняющими их облик, а некто другой. И этот некто был мне столь же знаком, сколь чужд.       Это странное ощущение крепло внутри и приумножалось с каждой секундой, отчего тревога усиливалась, и я никак не мог успокоиться и отпустить неприятное, покалывающее напряжение.       Боль запульсировала в висках, а к горлу подступила тошнота.       — Мне нужно выйти, — выдавил я.       — Тебе нехорошо? — спросил Том, склонившись ко мне.       Его пристальный взгляд сосредоточенно изучал моё лицо.       — Просто здесь душно…       — …Вы говорите о жалости к народу, но он никогда не был моим, — Галактион подошёл вплотную к жрецу. — Я всего лишь марионеточный правитель царства, чьё сердце мне не принадлежит. Ему они поклоняются, к нему приходят за советом, его же кары боятся, а на меня смотрят со снисхождением — мои подданные не принимают меня. Никогда не принимали. А теперь и подавно.       — И вы не можете их в этом винить, — Геласий опёрся на трость, тряхнув головой. — Вы были слишком юны, когда унаследовали трон. Едва стих плач по вашему отцу, ваше правление началось с отмены всего того, к чему волшебники привыкли: всего того, что привело нас к процветанию.       — Наше мировоззрение устарело!       — Однако обычаи есть обычаи, — покачал головой Геласий. — Надев корону, нельзя взять и отменить всё, что кажется неугодным, на следующее же утро. Поэтому хоть в вас достаточно мудрости, чтобы обнаружить изъяны, но слишком много глупости, чтобы совладать с этим знаниями и правильно ими распорядиться.       — Следуй я традициям, ты был бы мёртв, жрец! — ядовито выплюнул Галактион. — В покинутом храме забытого бога. Разве это не варварство?       — И этим вы привлекли к себе внимание. Как и начатыми переговорами с Афинами. Вы простили простецам оскорбление.       — Война с простецами нам не нужна.       Галактион отвернулся от жреца и спустился с лестницы, застыв в тени и будто на мгновение исчезнув со сцены.       — Вы отказались от войны и тем самым проявили неуважение к Аресу, Эриде и Энио, к Деймосу и Фобосу… Разгневали Танатоса! Цикл — вот что вы отвергли.       — Я не верю, — твёрдо изрёк Галактион. — Я не верю в богов, которые остались глухи к моим мольбам. Они покинули меня, и я последовал их примеру.       Геласий стукнул тростью по полу и протянул:       — Или же вы никогда в них не верили, и поэтому они покинули вас. Понимаете ли вы, что то, что вы именуете простой традицией, является столпом нашего общества? — сощурил глаза Геласий. — Колдуны, ведуны, маги — как нас не именуй, мы известны богоподобными — их прямыми потомками. Так кем вы предстаёте перед своим народом, когда позволяете делегации простецов себя публично оскорблять, а затем не только сомневаетесь в существовании наших прародителей, но и запрещаете их почитать?       — Я не запрещал!       — Пока что. Но кто не засомневается после того, как вы отвергли своих советников. Отлучили их от двора и теперь приходите за советом к нам, безродным бродягам…       — Они были мне не советниками, а надзирателями! — воскликнул Галактион. — Я начинаю думать, что и вы мне не друг.       Геласий печально улыбнулся:       — Моя жизнь принадлежит вам. Тритон, как и его жрецы, не имеют власти надо мной. Однако подумайте вот о чём: только его покровительство скрывает вас от гнева остальных. Вы совершаете большую ошибку, дитя моё.       Я не мог перестать смотреть на сцену, хоть и чувствовал, что буквально задыхаюсь от переполняющих меня эмоций.       Галактион скривился, а Геласий продолжил:       — Неужели вы не понимаете, что одно полностью зависит от другого? Наше государство неразрывно связано с религией. Ваша власть зависит от божественной — вы не можете не считаться с главным жрецом! Но вы решили игнорировать это и поступать по собственному усмотрению.       — Я никогда не действовал по прихоти, — прошептал Галактион. — Наши традиции также гласят, что покровитель может смениться. Кто меня осудит, если я скажу, что эпоха Тритона прошла?       — И опять ваша речь полна сомнений в божественной природе. Вы считаете нас, жрецов, шарлатанами?       Галактион криво усмехнулся:       — Можно ли меня винить в этом? Я никогда не слышал их волю.       — Некоторые вещи просто принимают на веру. Их глас — это магия, дитя. Каждый раз, когда вы колдуете, вы говорите их голосами. Поэтому я, как и все остальные жрецы Марна, бесполезны для вас: мы лишены дара богов. Такова наша жертва, — скорбно изрёк Геласий. — Однако если не к Тритону, то к кому вы обратитесь? К Океану? Или, быть может, к Главку? Увы, ни один из них не имеет достаточно влияния, чтобы противостоять хаосу глубин, а у вас нет власти совладать с главным жрецом.       — Поэтому у меня нет иного выхода.       — Оказавшись в клетке, вы решили так просто сдаться? Разве путь ваш не полон развилок? — многозначительно улыбнулся Геласий. — Молите Гимероса и Эрота об утраченном; молите Антероса смягчить свой гнев и сжалиться над вами, а Гармонию вернуть согласие…       Галактион всплеснул руками, перебив его:       — Вы сказали, что мои глаза закрыты. Как далеки вы от истины, Геласий! Именно сейчас я вижу подлинную природу того, кто когда-то заменил мне голос родителя, затем стал мне наставником, после же — любовником… Теперь же это лишь чудовище, что отобрало у меня всё! А вы говорите, чтобы я молил богов разжечь страсть и достиг согласия?!       Я резко встал, пошатнувшись.       — Гарри? — голос Тома отозвался толпами мурашек вдоль позвоночника.       На лбу выступила испарина.       — Мне нужно в уборную, — прошептал я не оглядываясь.       Хорошо, что мы сидели на последнем ряду и никто не обратил на меня внимания.       — Вам стоит вернуться, пока вас не хватились, — продолжал звучать голос Геласия.       Галактион что-то ему ответил, но я буквально выбежал из зала, задержав дыхание, и резко выдохнул, стоило двери за спиной закрыться.       Однако не прошло и нескольких секунд, как та снова глухо хлопнула.       — Тебе не понравилось?       «Тебе не нравилось?.. Не нравилось, как я смотрю на тебя?»       Я резко обернулся, встретившись взглядом с Томом.       — Это сон? — выдавил я и сильно щипнул себя, заметив тень удивления на его лице.       Том медленно шагнул ко мне, словно приближаясь к дикому зверьку:       — Сон?       — Кошмар! Ты часть кошмара?! Это всё… — обвёл я руками комнату, и висок вновь прострелило болью. — Чёрт! Может, я там заснул?.. Может, я даже здесь не стою, и ты сейчас растворишься или начнёшь говорить странные вещи.       — Какие, например?       — Не знаю, Мордред!       Я моргнул и прижал пальцы к векам, на мгновение надавив, а когда открыл их, Том стоял подле меня и внимательно разглядывал.       — Ты поэтому шарахался от меня утром? Я прихожу к тебе в кошмарах?       Кивнув, я вновь зажмурился и ощутил лёгкое прикосновение к плечу.       — Гарри, всё это реально. А ты давно уже не спишь, — его руки крепко сжались вокруг меня, и я машинально уткнулся в чужое плечо, глубоко вдохнув.       — Теперь я боюсь посмотреть на тебя.       — Не думал, что ты такой трусишка.       — Я не трусишка…       — Тогда посмотри на меня.       «Любуешься?»       — Не могу, — замотал я головой и в какой-то момент он просто поймал мой подбородок и заставил поднять голову.       И я закусил губу, чтобы не засмеяться.       Глаза Тома были сведены в одну точку — к носу, — а щёки надуты.       Безусловно, сейчас мой смех был бы истеричным.       — Что это?       Том насмешливо уточнил:       — Разве ты не произносил заклинание «Ридикулус»?       — Превратить страшилище в посмешище…       — Да уж, печально, что твоим боггартом являюсь я.       — Прости… Я не знаю, что со мной случилось там. Я мало спал, кошмары снились. Ещё и запаниковал внезапно. Просто постановка была слишком… реальной. Сложно объяснить.       — Безусловно, их порадует твой отзыв.       — Но пьесу написал ты, — отстранился я на мгновение. — О каком царстве идёт речь?       — Это плод моего воображения. Только и всего.       — Но чем-то ты вдохновлялся, — возразил я, изучая его лицо, и вновь затаил дыхание, спросив: — Речь шла об Атлантиде?       — Почему тебя это так пугает?       — Не пугает, иначе бы я не собрался туда. Но почему она заинтересовала тебя?       Почему сейчас?       — Гарри, не то чтобы Атлантида была тайной за семью печатями. Маглы даже мультфильм сняли. Или ты меня в чём-то подозреваешь? — он хмыкнул. — Да-да, я сблизился с тобой намеренно: чтобы выведать секрет затопленного царства и прославиться.       — Это не смешно.       — Вот именно, — он закатил глаза. — Я просто читал поздние диалоги Платона, и вот он результат.       — Я ни в чём тебя не подозреваю.       — И тем не менее тебе стало плохо, хоть и не было ничего, что могло бы тебя напугать, — изрёк Том с толикой скепсиса.       — Мне не понравился Галактион, — признался я, поднимая взгляд. — Прости…       Он мягко улыбнулся:       — И за что же ты просишь прощения со столь виноватым видом?       — Во-первых, за этот эпизод. А во-вторых, за то, что мне не понравилось. Точнее, то, что царь говорил, было… — оборвав себя на полуслове, я вновь мысленно прокрутил чужие фразы.       Том приподнял брови, выжидающе уставившись на меня.       Я сглотнул и, помедлив, признался:       — Знаю, что это прозвучит чудно, но я будто переживал одно дежавю за другим. Я чувствовал его боль и растерянность, жажду мести и горе, я понимал его желание уничтожить собственный народ, чтобы избавиться от главного жреца — всё это… слишком.       — И хорошо, — спокойно заметил Том.       Я непонятливо моргнул.       — Хорошо?       — Ты столь глубоко погрузился в происходящее, что отождествил себя с персонажем, испытав всё то, что испытал он. Это комплимент не только мне, но и нашему актёрскому квартету.       Помимо воли улыбка растянула губы. Я почему-то ощутил неимоверное облегчение. Мне будто сказали, что я не чудик и что всё это нормально.       — После расскажешь мне о своих кошмарах? — осторожно предложил Том.       — Перед сном?       — Следовательно, ты не передумал и придёшь, — заключил он с явным облегчением.       — Я, конечно, странный, но не настолько, чтобы иметь семь пятниц на неделе.       Его взгляд был красноречивее слов, и я тут же ощутимо покраснел, вспомнив о том, как сбежал утром и бегал от него весь день.       — Но сейчас… Я не хочу туда возвращаться. Прости.       — И не надо. Конец ты уже знаешь: Атлантида пала, — изрёк он.        Из его уст это звучало как-то тоскливо, но задуматься о причине внезапной грусти я не успел.       — Увидимся за ужином или же сразу в моей постели?       Сомнений не осталось. Это был какой-то удивительный талант: отвлекать меня одной фразой, не позволяя смущаться, загоняться, а теперь ещё и пугаться.       — Лучше в твоей постели, — со смешком отступил я. — Ничего страшного, если я вот так вот уйду, ничего им не сказав?       — Ты и не обязан им ничего сообщать: я сам это сделаю.       — Тогда… увидимся позже?       Это что-то мне напомнило, но что?       Том кивнул, и я направился к двери.       Разговор с Драко… чёрт возьми. Я собирался с ним сегодня поговорить и снова отложил. Может, сделать это сейчас?..       — Гарри, — внезапно окликнул он меня, и я обернулся.       Том стоял, убрав руки в карманы брюк. Не осталось и следа от прежней шутливости.       — Будь ты на месте Галактиона, ты бы тоже никогда его не простил?       — Главного жреца? — озадаченно уточнил я.       Том вновь кивнул, а я сжал ручку двери, а затем отпустил её, потирая ребро ладони.       — Ты правда хочешь знать, что я думаю на этот счёт?       — Если бы не хотел, то и не спрашивал бы.       — Я не видел всей пьесы.       — Но ты видел достаточно, чтобы дать мне ответ, — парировал он.       — Что ж… — задумчиво пробормотал я, — я не верю в родство душ, но, если бы подобное существовало, мне кажется, то, что он сделал, нельзя простить. Да и не существуй они — тоже. Он отнял жизнь не просто у супруга царя, что уже сложно простить, а отнял половину его души, обрекая на одинокое существование. Наверное, это намного больнее, чем, к примеру, сломать чужую палочку. Словно ты не просто без руки остался, а утратил часть себя. Важную часть. Как такое простишь? И это если не считать всего остального, — я нервно почесал шрам. — Он принимал облик супруга Галактиона, чтобы обманывать того… Использовал его намерения избежать кровопролития, чтобы заточить царя в клетку, в которую превратилось его собственное царство… Всё это жестоко.       — А Галактион тебе не кажется жестоким? — спросил Том, привалившись плечом к стеллажу.       — Почему? Потому что полюбил другого, да ещё и своего супруга? — я усмехнулся. — Разве это преступление?       — Любил ли он его по собственной воле или же любил из-за родства их душ?         — Если они были счастливы вместе, что в случае таких браков — редкость, наверное, то какая разница, что послужило тому причиной? — я приподнял брови.       Тень легла на лицо Тома, и он неестественно улыбнулся:       — Возможно, он просто недостаточно сильно любил жреца, чтобы пойти против законов бытия и выбрать самому того, кого считать своей родственной душой.       — Или же, — пожал я плечами, — он просто остыл к нему. Главный жрец был его первой любовью, но не стал последней — вот и всё. А тот просто не смог отпустить царя и помешался, творя ужасные вещи во имя любви. Но разве это любовь? Он просто привык считать Галактиона своей вещью.       — Почему сразу вещью? — Том нахмурился.       — А как бы ты это назвал? Он решил, что, если отнимет родственную душу, то Галактион сразу забудет о потерянной любви и почувствует те узы, что их связывали когда-то, — я даже не заметил, что повысил голос, будто доказывая свою правоту, — и вновь станет послушным. Вновь станет прислушиваться к нему и… Была ли ему вообще нужна любовь царя или же это было второстепенно? Жрец не мог не понимать, к чему приведут его действия — он просто наплевал на чужие желания, поставив свои на ступень выше.       — Что, если решил довольствоваться тем, что осталось? Лучше так, чем никак, — предположил Том, и я удивлённо моргнул:       — То есть жрец считал, пусть лучше Галактион его ненавидит и желает смерти, чем счастливо живёт с другим? По-моему, он сам не заметил, насколько изменился.       — Может, он всегда был таким.       — Чудовищем?       — Чудовищем? — переспросил Том. — Это не он собирался погубить целое царство из-за тоски по одному-единственному человеку.       — Возможно. Однако проблема была в самом царстве: царь видел в нём ловушку, из которой не мог выбраться, а ненавистного жреца — своим надзирателем. Это царство принадлежало ему, но одновременно там не было ничего, что бы он мог назвать своим. Даже во дворце он не мог скрыться от него надолго.       — И это оправдывает предательство и убийство?       — Жрец первым его предал, — я перевёл дыхание и слабо улыбнулся. — Кажется, мы начали с тобой спорить.       — Да… Это было познавательно, — задумчиво заметил Том, но почему мне казалось, что он расстроился или же даже разозлился из-за моих слов.       — Понимаю, ты защищаешь своих персонажей, но…       — Это не так, — перебил меня Том и вновь натянуто улыбнулся.       — Разве? Мне показалось, что ты считаешь, что жрец был прав в своих суждениях, — я робко кашлянул.       — Что я думаю — совершенно не важно, ведь я спрашивал твоё мнение и получил ответ.       — Я чем-то тебя обидел?       Ох, знал я, что творческие люди очень ранимы.       — Нет, конечно же, нет, — покачал он головой. — Я просто продолжаю думать над тем, что ты мне сказал. И… мне нужно возвращаться, а тебе — подкрепиться, раз ты пропустил обед, пока бегал от меня, — в его голосе послышался укор, и я невольно улыбнулся, одновременно с этим смутившись.       — Я постучу три раза в дверь, и так ты узнаешь, что это я, — моя глупая шутка сделала натянутую улыбку расслабленной, и я перевёл дыхание.       — Три? Как банально.       — Тогда четыре?       — Давай семь.       — Ладно, буду просто колотить, пока не перебужу весь Хогвартс.       — Только не ногами.       — Не ногами, — согласился я и, осознавая, что тяну время, добавил: — Я подойду к одиннадцати. Мне ещё обход делать.       — Буду с нетерпением ждать.       — Тогда я пойду?       — Только если вернёшься, — насмешливо ответил он.       — К одиннадцати?       — К одиннадцати. Могу выйти и встретить тебя.       — Я всё ещё помню, где твоя комната, — вместо того чтобы открыть дверь, я шагнул к нему.       — Гарри, — Том отступил со смешком, и я невольно облизал губы, осознавая, насколько сильно хочу поцеловать его, что и собирался, кстати, сделать. Снова. — Иди.       Я тихо рассмеялся.       — Теперь ты от меня шарахаешься.       — Боюсь, что тогда уйдём мы отсюда вместе. У нас есть обязательства.       — Ты прав, да, — тряхнул я головой. — Ночью?       — Ночью, — продолжал он улыбаться.       — Всё-всё, я ухожу, — потянул я за ручку улыбаясь.       — До встречи, Гарри.       — До встречи, Том.