3:15

На часах 3:15. Город спит. Тишина вдалеке прерывается разговорами: танцы, пьяные поцелуи, заливистый смех и тонны сплетен вдоль барной линии сотрясают воздух. На Буги-стрит музыка бьет по ушам, дрожат стены домов, асфальт трещит под ногами тысяч людей. Ветер доносит обрывки горячего шепота и чужих тайн, заботливо укрытых от посторонних глаз до рассвета. Холодно. Жара спала к вечеру, и, чем темнее становится на улице, тем ниже опускается температура. Занавески у открытой форточки ежатся, слабо колышутся, и Жан чувствует мелкие мурашки на своей коже, цепляя плед на краю дивана. Колючая шерсть обнимает плечи. Обнимал бы их кто-то живой. Рассвет уже скоро. Чем дальше разгорается лето — тем светлее ночное небо; к середине июня оно совсем белое, и уже не темнеет. Спать в такие дни почти невозможно — и обычно-то сложно. Звезды тускло блестят — одна, вторая… Жан слабо щурится, чтобы разглядеть их. Посадить зрение на мелкой бумажной работе — раз плюнуть. Светлые кляксы в нежном синем небе — не черным по белому, здесь еще присмотреться нужно. На балконе холодно. Не так, как зимой, но пятки мёрзнут. Он в черных носках: один длинный, другой короткий, с дыркой на большом пальце — вроде как домашний. Выкинуть бы, но придется зашить. Волосы Жана слабо ерошит ветер. Огонек зажигалки мерцает и гаснет, и его приходится заботливо прятать в ладони, чтобы подкуриться. Сзади раздается — будто бы риторический — вопрос: — Дашь мне тоже? Жан смаргивает и оборачивается. н Никого там нет. Но был. Может, это был вечер, когда Гарри послал его к черту — в очередной раз — и поехал напиваться в гордом одиночестве, когда у Жана уже не было сил его ловить. Или он мирно спал в гостиной, а Жан, как бывало, среди ночи подскочил от кошмара. Трясся, дышал тяжело; сглатывал слезы, ходил кругами по кухне и курил одну за другой, пока дурно не становилось. Может, это был тот вечер, когда Гарри целовал Жана, стоя на кухне. Теплые ладони гладили его щеки — шероховатые и рябые; спускались на шею и сжимали бережно талию. Так, будто они не были двумя неумолимо летящими в пропасть и стареющими планомерно копами. Жан обнимал его за плечи крепко, согреваясь, цеплялся, как за спасательный круг — голова кругом шла. Сердце глухо стучало внутри, вытесняя своим мерным биением дурные мысли. В окно било розовым — брезжил на горизонте алый закат, светло-синее небо утопало в нём, а Жан утопал в чужой внезапной нежности, и, кажется, никогда не был счастливее. От Гарри пахло одеколоном — самым дешёвым — и человеческой, его собственной, кожей. Ни грамма спирта. Его губы были обветренными, покусанными, руки грубыми, мозолистыми, усеянными мелкими шрамами, объятия — крепкими, а прикосновения — невероятно осторожными. Кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что на Жана так просто надавить, так легко залезть внутрь, раскурочить там всё, плотно засесть и заляпать то тонкое и светлое, что там оставалось, своими грязными руками. Так заляпать, что тебе за это спасибо скажут и вцепятся до самой смерти — и до смерти сильно. Гарри пошерудил и вытряхнул голую нежную душонку из панциря. Жан, в толстом синем свитере и растянутых спортивках, закрытый с ног до головы, чувствовал себя полностью обнаженным. Каждое касание прожигало его насквозь. Где-то там — далеко за панельными домами, за нагромождениями этажей, редких горящих светом окон, Гарри сейчас спал. Или смотрел в окно и курил, задумчиво пялясь в одну, ему лишь известную, точку на горизонте. Он точно был дома — в этом Жан мог быть уверен хотя бы сегодня. Думал ли он о том же? Вероятнее всего — нет; и, вероятнее всего, призрак женщины в светлом платье, слабо улыбающейся на краю кровати, терзал его разум снова. Свежий запах постельного белья, только постиранного, ее сладкий абрикосовый парфюм и нежно-розовый рассвет, танцующий на оголенном плече, занимали чужие мысли. Тихий смех, мягкий скрип матраса под легким-легким телом, длинные светлые пряди, щекочущие кожу. В этом мире не было места темным пятнам. Темные пятна прятались по своим укромным уголкам — со старыми обшарпанными обоями и табачной взвесью над потолком; с пожухлым фикусом в углу, смешными яркими тапками и таблетницей где-то на тумбочке. Темным пятнам только и оставалось, что надеяться на отчаянные подачки. Может, на неделе, когда он будет мерзнуть, топчась пятками по бетонному полу балкона, кто-то сзади обнимет за плечи — по-дружески — и потребует крепкую, отвратительно-дешевую сигарету, дерущую горло скребком. Он молча протянет пачку и отступит на два шага в сторону. Небо снова будет гореть над Ревашолем, постепенно прогоняя сон из квартир.