Коньки

Я отрываю ноги от земли. Прыжок, ещё один, поворот. Со стороны - легко, но тело напрягаться до последней жилки. Только в этот момент я могу быть свободным. Только в этот момент я могу себе позволить забыть. Я скольжу, ноги вытягиваться, одна последовательно за другой. Я выжимаю их, приседаю, выравниваюсь. Всё мое существо есть здесь, без слов и масок социума, только тело борющееся со своим пределом и законами физики. Я ставлю конёк на носок, отталкиваюсь от земли, взлетаю, вращаюсь. Приземляюсь на согнутую ногу и качусь дальше. Это должно выглядеть элегантно. Это не чувствуется так; я чувствую себя уродливым, сырым, настоящим. Таким, каким меня не увидишь в повседневной жизни. Я танцую. И в танце заключена сама жизнь. А разве жизнь может быть красивой? Я катаюсь сколько себя помню, а я помню хорошо. Моя память отличная, и иногда мне от этого становиться страшно. Она хранит всё. Даже то, о чём вспоминать не хотелось. Я не думаю об этом, но в моей голове мелькают непроизвольные изображения: больница, шатающиеся лампы, капельницы, ритмичный тик мониторов жизнеобеспечения. Безжизненное тело на грязно белых простынях. Как такое можно хотеть вспоминать? Коньки лязгают и скрипят, я приземляюсь, прикованный к земле давящей силы гравитации. Балкон. Дым только что выкуренной тобой сигареты ещё не покинул воздух и растворяется в приторном запахе вечера. Тогда я ещё был кем-то. Кем-то, кто мог думать и чувствовать, и я вдыхаю упоительный вечер - и он пропитан тобой. Я пропитан тобой. Ты так невзначай проникаешь в меня, наполняешь меня, придаёшь смысл моей жизни. Я хотел дышать тогда. Сейчас я хочу забыть, что я дышу, непрерывное осознание тяжелого дыхания выводит меня из себя. Многие заблуждаются когда предполагают, что во время фигурного катания работают только ноги. Работает всё тело. И пока я концентрируюсь на теле, мой мозг может отдохнуть. Пока тело раскалено напряжением, я позволяю себе быть счастливым. Твой запах - вот и всё, что я смог от тебя сохранить. И даже это смешалось с противным, стерильным запахом бинтов, запахом пикающих приборов и чистеньких медсестер. Я позволяю этому всему существовать внутри моей головы, но даже там оно не стабильно, не занижено, подверчено искажению в памяти и моим вымыслам. Кажется, мне доктора говорили, что я становлюсь более нестабилен. Может из-за этого память искажается. Я уж толком и не помню как ты выглядела до того как смешалась с белым полотном простыней. Я не хочу признавать себе что я жалею, что я видел тебе во время болезни. Я не хочу вспоминать тебя слабой, не способной самостоятельно поесть или сходит в туалет или улыбнуться. Ты так любила улыбаться. Но всё же это единственный образ тебя что остался мне, и даже он улетучивается со временем и твоя фигура всё больше походит на каждое тело смертельно больного. А я видел их множество. Я качусь быстрее, стараясь сфокусироваться на теле, на мускулах, на чём угодно, лишь бы не возвращаться к тому ничтожному состоянию в каком ты меня оставила. Я сделаю что угодно, что бы не возвращаться туда. И отчасти из-за этого, из-за того что ты ушла, я обижен на тебя. Не потому что ты оставила меня одного, я и так был один. Мы всегда были одни, даже в моменты когда были вместе. Ты не отняла у меня моего одиночества и не подарила мне его. Но единственное что было в моей жизни основоположного и хорошего - конки и катание - стало ничтожным способом убежать из жизни, а не получат лучшее от неё. За это я на тебя зол. Ты могла бы оставить мне хотя бы это. Не надо было быть такой жадной. Может быть мы были вместе, всего на один момент - на том балконе, в Венеции, надвесая над пропастью потопленного города. Может быть ты тогда уже знала, чувствовала что тоже тонешь, и потому отдалась единожды вся, абсолютно. Мы стояли и курили, смотря на звёзды и их блеклое, танцующее отражение, слушали звуки глубокой ночи в туристическом городе. Были ли мы счастливы? Был ли я когда-нибудь счастлив? Даже тогда это не казалось натуральным, будто был подвох в нашем положении. Я знал, четко осознавал, что так продолжаться не может, что так было только тогда, на ограниченное, кроткое время. Но даже самые смелые мои гипотетические предположения не предвидели такого исхода событий. Я всегда страдал недостатком воображения. Твои сигареты дымили, руки были нежными, а твоя кожа ещё не отдалась белизне, ты ещё не потеряла надежду. Твои поцелуи лёгкими прикосновениями покрывали мое тело, везде, кроме губ. После твои губы стали бледными, сморщенными. Я не помню тебя такую: живую, радостную, без предчувствия и ожидания неизбежности в твоих впавших глазах. Я не хочу этого помнить, ведь тогда я пойму насколько сильно ты изменилась во время болезни. Сейчас мне не с чем сравнивать, и я жалею так де сильно как я этому благодарен. Тогда бы я мог понять насколько твои щеки впали, насколько твои руки стали тоньше, а ты медлительные. Именно поэтому я не помню тебя в ту ночь в Венеции, я помню ощущение от тебя. От твоих губ на моих ключицах. Ты их особенно любила. Я особенно любил тебя. Теперь, когда я правда об этом думаю, я не знаю смогу ли я полюбит кого-нибудь так же, даже близко к тому, как я любил тебя. И даже ты не прорвалась сквозь моём одиночество. Я падаю. Нога болит, я неудачно приземлился, потерял контроль. Я перестал чувствовать своё тело. Иногда мне кажется, что ты имеешь больше контроля надо мной сейчас, когда тебя нет, чем когда ты тут была. Этот контроль мне напоминает о том, что тебя нет. Я встаю, я продолжаю. Я отталкиваюсь ребрами от легких, ноги отталкивают от земли. Я лечу. Но это моментально, это проходит. Боль остается. Боль до сих пор живёт в моём теле: она застряла между костями, в мышцах, за глазницами. Я хочу выгнать её другой болью: физической, растяжной, которая пытается меня натянуть на что-то извне. Это обман, уловка, моя попытка отвлечь себя хотя бы на секунду. Не потому что я хочу что бы боль прекратилась. Потому что я не хочу к ней привыкать, ведь если она будет постоянной, я рано или поздно привыкну к её присутствию: я уже могу жить с ней. Тогда я потеряю тебя. И на этот раз навсегда. И теперь уж точно безвозвратно.