Семь затяжек

Люби меня днями-ночами

Окутаны тенями печали

Будто бы мы в самом начале

Днями-ночами, днями-ночами

Люби меня днями-ночами

Окутаны тенями печали

Будто бы мы в самом начале

Днями-ночами, днями-ночами

pyrokinesis&МУККА.

днями- ночами.

Первая затяжка. Мир начинает медленно покачиваться: стены трясутся в ебучем танце, нервно двигая потрескавшимися кирпичами; по затянутому густыми облаками небу бегут мелкие трещинки, обгоняя друг друга, и сыплются белыми крошками снега; гул улицы теперь слышен, как через толщу воды — где-то очень далеко, не здесь. Не в этой вселенной. Антон медленно выдыхает сигаретный дым, никотин ударяет в голову, вгрызается в мозг острыми клыками, как у вампира; мысли обрушиваются, как камнепад в горах — с грохотом, с треском серых булыжников, крошащимися друг об друга. С небывалой быстротой пустой сосуд сознания наполняется ядовитым газом, душащим изнутри так, что дышать становится сложно. Сковывает духота, температура подскакивает до отметки 40 и тут же падает до нуля. Вторая затяжка. При ссоре Антон наговорил много лишнего: он кричал, брызжа слюной в мужчину напротив, который с абсолютным спокойным выражением лица слушал каждое грязное слово, произнесенное Шастуном. В его чистых голубых глазах не легло ни тени злости или обиды. Арсений, как скала — непроницаем, размерен, не напряжен, спокоен. На его бледном худом измученном лице не ходят, как у психопата-Антона, желваки! Ни один мускул не дрогнул, пока он орал, срывал голос, рвал связки, захлебываясь в своих выдуманных чувствах обиды и злости! Дело же плёвое…Маленький приступ простительной ревности к другому ученику, которому Арсений уделял последнее время больше внимания, оставляя его на «после уроков в моем кабинете обсудим проект». Антон случайно (пиздеж) услышал эту фразу, проходя мимо Попова, и его отбросило назад во времени, когда Арсений точно также оставлял Шастуна, якобы обсудить какой-то суперважный проект по обществознанию, а сам запирал кабинет на ключ и раскладывал податливого и влюблённого Антона на столе, жестко трахая. Страх липкой тягучей жижей разлился по стенкам желудка, заставляя скрутить живот до тошноты и помутнения в глазах, и завязываясь тугим узлом. Железная хватка. Битва с самим собой проиграна. Третья затяжка. И Антон не выдержал. Когда уставший Арсений пришел домой, в их маленькую, но уютную квартирку, недалеко от школы, длинная палка под именем Антон Шастун с силой бросил в кухонную стену только что вымытую тарелку. Мужчина, не успев даже разуться, примчался на грохот, и налетел, как коса на камень, на разъяренного Шастуна, который успел всё-таки накрутить себя, завестись, упиться вымышленным горем и рассыпаться на части, подрывая свою нервную систему. — Тош…- недоуменно посмотрел тогда на него Арсений, переводя взгляд на осколки, что разлетелись по всей их маленькой кухни. — Не называй меня так! - закричал Антон, сжимая кулаки со сбитыми костяшками, которые благополучно разбил сегодня в кровь о кафельную стену в ванной, придя со школы. Четвёртая затяжка. Этот, блять, Арсений Сергеевич, что соблазнил его, одурманил нежностью и заботой, завлёк своей неземной красотой, просто издевается над мальчишкой. Антон это понял. Раскусил. Разгадал. Он орал, выдавал немыслимые оскорбления, матерясь через каждое слово. Чувствовал, как рушится его душевное равновесие, старательно выстроенное Арсом за последний год, все летит в чёрную бездну, в пустоту, в мусорку. Скомкивается исписанный любовью лист и летит на помойку к остальной бессмысленно прожитой жизни. Антон смутно помнит, что было дальше: помнит только потускневший в конце тирады взгляд Арсения. Он так смотрел. Блять! Было ясно — Антон сломал чёртову скалу, обрушил на неё небывалый шторм, град, грозу с острыми молниями, рассекающими чёрное небо. Он выбежал на улицу, хлопнув при этом дверью. Молодец, Шастун! Так держать, истеричка хуева! И убежал, как смог, по глубокому снегу, во дворы, в свой излюбленный тупик, где часто курил, чтобы Арс не видел. Пятая затяжка. Антона начинает трясти от холода, от снега, повалившего огромными белыми хлопьями, от чувств, переполняющих искалеченную душу. К горлу подкатывает ком, который Шастун с огромным трудом проглатывает, и его начинает мутить. Голова тяжелеет от насыщения никотином, вместо чистого воздуха. Мир раскачивается, расшатывается. Начинает танцевать быстрее, трясти жопой в виде стен домов и мусорки в противоположном углу. Антон не может проглотить так же, как ком, истерику, подкатившую вместе с ебучим отчаянием, которое утаскивает мальчишку в бездну. Он тонет. И спасательной соломинки-Арсения нет рядом, чтобы Тоша-хуеша смог ухватиться за его тёплую широкую ладонь с изящными пальцами. Потому что Антон сам все испортил, сломал, уничтожил, растоптал нежную любовь между ними, устроил Попову скандал, понятия не имея ничего о ситуации (которой вообще не было!), кроме того, что это блядский ученик из 10А остался после уроков на дополнительных занятиях у Арсения Сергеевича — его, сука, учителя, который, блять, обязан его учить! Антон, какой ты дурак! Еблан! Хуило! Пидор ебучий! Гандон! Кусок дерьма! Шестая затяжка. Антон давится едким дымом без всякой надежды на спасение. Он мечтает задохнуться прямо сейчас, чтобы не хватило воздуха, чтобы легкие, горящие огнём, сожглись наконец, поглотив несчастное тело долбоеба-Антона. Проебался, Шастун, проебался… Он сползает вниз по кирпичной стене и с силой бьется затылком, чтобы боль заставила его почувствовать собственное тело, собственную жизнь, бьющуюся в левой области грудной клетки. Сердце отчаянно колотиться, стараясь изо всех последних сил качать кровь по венам, и дышать ненавистное неприлично огромное убогое тело. Рёбра с треском ломаются под весом боли, и сердце уже не выдерживает, сбивается с ритма, колотиться рвано, но по прежнему отчаянно, с гаснущей надеждой. Седьмая затяжка. Мир рушится. Небо падает прямо на Антона, поднимая в воздух тучи пыли и снега. Шастун задыхается, со злостью и кашлем выкидывая окурок, даже не пытается встать и нормально затушить, размазав пепел (он сам себя готов размазать по этой ебанной стене, размозжив себе череп). Он сжимается в комок, и первые слёзы скатываются по замёрзшим щекам, обжигая нежную кожицу мальчишки. Антон ревет, воет, не задумываясь, что его может кто-то услышать и доебаться. Ему похуй. Ему больно. Да что ты говоришь, Шастун? Больно? И кто же это сделал? Кто причинил тебе эту сраную боль, острыми когтями впивающуюся в кожу, расцарапывая старые шрамы до крови, оставляя глубокие раны? Тот блядский ученик? Арсений Сергеевич? Нет, Тош, ты сам! Сам, сука… Антон даже не сразу осознает, как чьи-то теплые, до боли, сука, знакомые руки ложатся на вздрагивающие плечи и еле заметно сжимают их. Его притягивают к себе, заставляя уткнуться оледенелым носом в родное тело, как всегда, пахнущее мужским парфюмом, который до мурашек и потемнения в глазах сводит с ума. Он жадно вдыхает запах, глотает желанный аромат и видит перед собой протянутую соломинку-спасителя, руку с изящными пальцами, которая крепко его хватает и не собирается отпускать. — Арс, - тихо шепчет Шастун, отстраняясь от мужчины. Он заглядывает в глаза Попову и впервые видит там неподдельный страх. Меж бровей у него образуется складка, которая совершенно не идёт такому серьезному, и в тоже время любящему, человеку. — Тош, - он помогает подняться мальчишке и тихо просит (впервые, блять, просит!). Голос его дрожит, заставляя Антона зажмурится, потому что сердце нещадно начинает болеть от вины, которая новым камнем обрушивается на него, — Пойдём домой, пожалуйста.