Декабрь

— Scheiße…beschissen…Ich hasse diesen verdammten scoop! — кто бы мог подумать, что Коля проснется посреди ночи именно из-за трехэтажного немецкого мата. За окном было темно. Лишь вдалеке виднеющиеся макушки елок и сосен, да крупно падающие хлопья снега разбавляли унылый пейзаж. Ветер угрюмо подвывал, вгоняя в легкий, тоскливый транс. Орловский поплотнее закутался в теплое одеяло, пытаясь сфокусировать взгляд на копошащимся на соседней кровати нацист…немце. Сколько сейчас было времени? Может час, а может и два ночи. Белорус устало зажмурился. Все тело ломило от странной усталости, голова трещала, а ноги неприятно подмораживало. Чувствовал он себя сейчас просто отвратительно. И единственное, чего в данный момент так лелеял парень, так это было провалится в глубокий, безмятежный сон. Николай заворочался, пытаясь устроиться поудобнее и изо всех сил стараясь игнорировать назойливого альбиноса. — Scheiße! — вновь тихо шикнул Гилберт, чем окончательно вывел Орловского из себя. — Закрой рот и спи! — зло рыкнул Николай, готовясь уже хоть было запустить подушку в немца. Гил, услышав грозный голос славянина, и вправду замолк, но продлилась блаженная тишина совсем недолго. — Wie kann ich schlafen, wenn es hier so verdammt kalt ist?! — недоуменно фыркнул Байльшмидт. И вправду. Декабрь выдался на редкость холодным. Ночами лютовал просто адский мороз, вымораживая, казалось, все живое. Орловский поежился. «Ну да, Байльшмидту, совсем не привыкшему к такой суровой погоде, сейчас очень плохо.» — закусив губу, парень зажмурил глаза.       Неужели он ему и вправду ему                   сочувствует? Потерянный, разбитый, побежденный, униженный. Да. Ему определено было жалко Гилберта. Вознесенный Третьим Рейхом, планами и сказками Гитлера, и так резко и болезненно опущенный с небес, где он должен быть царем и богом, на землю победой Союзных сил в войне. Оторванный от семьи. Находящийся во вражеской стране, в окружении тех что, только и желают ему самой мучительной смерти. За все, что он сделал. Николай тихо выдохнул, чуть сбрасывая с себя одеяло. Стало как-то душновато. Но все же, неведомая ему ранее горечь неприятно заныла в груди. Устало зевнув, Орловский повернулся к Гилберту, который впрочем так и не спал, безучастно глядя в потолок. — Холодно?— голос Орловского в практически гробовой тишине комнаты, нарушаемой лишь тихим подвывание метели за окном, показался непозволительно громким. Гилберт еле заметно вздрогнул и повернул голову в сторону белоруса, рассматривая Орловского и пытаясь понять, насмешка это или все же вопрос. Глубокие омуты глаз славянина чертовски притягивали внимание. В них была видна пугающая бесовщина, что впрочем всегда так сильно завораживала немца. Коля же бесстыдно впился взглядом в алые очи Байльшмидта, внимательно рассматривая его чуть грубоватые, но все же такие притягательные, черты лица и, даже с какой-то ревностной жадностью, ловя каждый взгляд и каждый вздох. Гилберт все так же молча глядел на белоруса, пытаясь разгадать его намерения. — Kalt.— не выдержав пристального взгляда голубых глаз, шепнул немец, устало вздыхая. Коля так ничего и не ответил, подняв глаза в потолок. — Ложись ко мне.— спустя, наверно, пару минут как-то даже томно шепнул Орловский и глянул на мужчину из-под опущенных пушистых ресниц. Гилберт неловко дёрнулся, шокировано уставившись на белоруса. «—Verspottet er mich?»— промелькнуло в мыслях у немца. Но лицо Коли выглядело вполне серьезно. Гилберт замер в нерешительности. Праведно, черт поймёшь, что у этого странного парня на уме. То смотрит на него волком, то в кровать вместе с ним лечь зовёт. — Ну, не хочешь, как хочешь!— фыркнул в итоге Орловский, отвернувшись обратно к стене, так и не дождавшись ответа от немца. Но Байльшмидт все же явственно колебался. Коля устало прикрыл глаза, поудобнее устраиваясь на подушке. Он знал, что немец в конечном итоге сдастся, просто нужно подождать. Наконец послышался тихий скрип кровати. Решился все таки. Негромкие шлепки ног по деревянному полу, а после славянин почувствовал чьё-то присутствие прямо за собой. Аккуратно, словно боясь, немец приподнял край ватного одеяло и юркнул под него, после в нерешительности замирая прямо в нескольких сантиметров от Орловского. Белорус, пожалуй даже к своему удивлению, довольно закряхтел и развернулся лицом к Байльшмидту. — Ну и как ты планируешь греться?— с долей насмешки шепчет славянин, не желая сильно напрягать голоса. Немец растерянно смотрит на него, не понимая, к чему Николай клонит. Тихо цокнув и закатив глаза, белорус обвил крепкую шею альбиноса руками, прижимаясь к нему всем телом. Гил вздрогнул, но все же видя полную расслабленность и, можно даже сказать, доверие к себе, обнял парня за талию, ещё крепче прижимая к себе и утыкаясь тому в макушку, вдыхая свежий и такой по странному родной запах хвои. У Николая такие хрупкие и узкие плечи. Тонкая, даже напоминающая девичью, талия, и волосы у него так опьяняюще приятно пахнут. В этот момент он показался Гилберту другим, отличным от других стран Союза. Он показался ему добрее что ли, сострадательнее. В этом непросветном аду, он стал сейчас для него словно маленькой отдушиной, слабым и все норовящим исчезнуть навсегда лучиком света. Гилберту стало необъяснимо тепло. Словно хрупкое тельце Николая грело совсем не его тело, а его израненную и изувеченную душу. Байльшмидт, пожалуй впервые за своё длительное пребывание в Союзе, смог расслабленно выдохнуть. Может у них даже что-то и получится в будущем.