watercolor hearts

— Капитан! Мой капитан! — колокольным звоном в морской тиши раздается голос юноши. Стоило белоснежному катеру появиться на горизонте, как береговая линия пляжа превращалась в холст, измазанный следами тонких стоп. Его драгоценный. Он бежал встречать своего морского Короля, соскучившись по нему за ночи одиночества. В их маленьком отрезанном от мира раю, вот уже полгода, два дня в неделю, он проводил наедине с собой, а затем, провожая поволоку ночи, вместе с тьмой Чимин спускался к морю, считая ногами ракушки, и преданно ожидал, когда же сверкнет жемчужина на солнце, сближая его и возлюбленного. Он был слабым местом очень могущественного человека, поэтому находился там — за вратами Ада в мире живых, охраняемый бессмертной свитой короля, где его никто и не додумался бы искать. Годы были неспокойные, и юноша был рад отдыхать в природном лоне, довольствуясь жизнью «без никого», лишь с одним, деля с ним кров, еду и саму душу. Его не волновала война, его не терзали мысли о мире. Он знал, что хранитель его сердца обязательно вернется с победой, ведь он был настоящим Королем, он был непобедим, а его армия стирала с лица земли материки ради момента, когда он бы смог увидеть свет в эсмиральдовых глазах. Отсутствие свидетелей и свобода природы делали Чимина развязным. Он громко смеялся и кричал имя своего мужчины, бегая из стороны в сторону и размахивая руками. Нагое тело обдувал бриз, колыша единственную вещь на нем — рубашку, пропахшую солью и дымом, что была накинута лишь по просьбе, ведь мягкая белая кожа очень легко обгорала, будто само солнце прогоняло ребенка ночи со своего царства. Катер несся, разрезая волны и поднимая фонтаны брызг, на пути к дому. В ушах капитана стоял гул, но не от шума воды, — от биения сердца, что рвалось к своему ненасытному пожирателю. Расстояние не позволяло хорошо разглядеть эту гибкую светлую фигуру, но Чонгук помнил ее наизусть своими губами, руками и телом. Его волосы текли струями между фантомных пальцев, колени и бедра чувствовали тяжесть тела, а грубые намозоленные пальцы, вместо штурвала сжимали тонкие запястья. В бесконечно пустом для него океане запахов, он чувствовал только один этот, неповторимый — аромат тела его мальчика, калейдоскопом переливающийся в носу и на языке. Когда-то было тошно оттого, что жалкие секунды, проведенные порознь делали с ним, некогда всесильным. Но чем дольше это тянулось, тем невыносимее становились собственные мысли. Подчинившись, он стал лишь сильнее. Казалось, одной улыбки, с лесенкой белоснежных зубов, было достаточно для того, чтобы он мог бросить вызов богам и старым, и новым. Но также, теряла смысл жизнь, от одиночества. Его милый Чимин был самой огромной слабостью и самой могущественной силой для морского Короля. Заглушенный мотор, незначительное усилие, чтобы спуститься, промокшие на коленях кремовые бриджи и бархатный песок под ногами — мгновения, и он бросается в бездну этих зеленых глаз и плен худых рук. В теплой морской воде эта кожа кажется в тысячу раз ледянее, эта влажная кожа — мягче, а тело — воздушнее. Он безумный, непослушный и эфемерный — не позволяющий собой насытиться. Его вымученный оскал на миловидном лице, подсушенные солью, сгоревшие волосы, блестящие губы и мокрая рубашка, облепившая белоснежное тело — все это сводило с ума. Все это — не впервые, но каждый раз неповторимо волшебно. — Моя Сирена, — горячо, скользя от губ к молочным плечам, вызывая глухой стон и хриплый смех следом. — Я не топлю людей, любимый! — с улыбкой в объятия, расслабленный прохладой и безопасностью рук. — Хотя, чувствую, скоро я точно утоплю его, — тыча в катер, — чтобы ты не пропадал вновь. — Прости, ангел, это нужно для нашего же будущего, — целуя костяшки его пальцев, отстраняется Чонгук, — я привез тебе цветы. Весь трюм ими забил. — Здесь полно цветов, это же тропический рай, глупый! — с нежной улыбкой. — Таких ты еще не видел… Немного повозившись, Чонгук наконец появляется, держа в руках охапку горящих на солнце алых Ликорисов. Он осторожно спускается, приближаясь к парню и вручая ему их. — На родине его называют «хиганбана», цветок мертвых. Ты ведь никогда не был Японии? Чимин замирает, рассмотрев цветы. Нет, он никогда, правда никогда, не видел и нигде не был, но в памяти мелькают размытые образы. Это кровавое сияние, такое привлекательное и незримо волнующее. Мысли эти… Они вовсе не его подсознания дети, словно пресловутое deja vu… Это сбивает с толку и пугает. — Чимин? — Король замирает, пытаясь прочитать эти глаза, — Я… Я их как только увидел, подумал о тебе. Знаю, это звучит как плохой подарок, но это ведь люди придумывают всякое. Своей сутью эти цветы не заслужили той тьмы, что их окружает. Ими я лишь хотел донести, — он подхватывает замершего юношу на руки, поплотнее прижимая, и касаясь кончиков волос носом, — ты моя погибель, Сирена. Может я и бессмертен, но даже морской волк не устоит и будет валяться преданным псом в ногах своего повелителя. Раньше я думал, что нет никого сильнее меня, — он медленно выносит из воды свою русалочку, двигаясь к их двухэтажному каменному дому, сияющему пудровой синевой, — но ты… Сколько во мне любви к тебе, столько и силы убить меня в тебе. Ты словно мертвые воды, заплутав в которых уже не вернешься обратно. Я отдам свою жизнь тебе, за тебя и по твоему приказу. Хочу, чтобы ты это знал. — Я знаю, — отмерев шепчет Чимин. — «Я это знаю».

***

До полудня они успевают остыть. Их спасает зенитное жаркое солнце и свежие сочные фрукты. Чимин кормит своего Короля с рук, сидя с ним в простынях на постели и вдыхая свежий воздух, что задувает в каменные арки с балкона ветер, смешанный с запахом его мужчины — терпким и соленым. Он так привык, он так подпитывает их любовь, как родитель, грея свое дитя под сердцем. После наступает очередь Чонгука ухаживать за своей русалочкой. Он сам моет его тело в ванной, выполаскивая из волос соль, и бесконечно целуя сладкие от сока пальцы. Гладит и разминает мышцы своему разомлевшему мальчику. Он готов сожрать это тело, и даже предвкушает вкус его плоти, гадает, будет ли она сегодня освежающе сладкая или же наоборот — тягучая и жгучая. Чонгук старательно точит свои клыки, потакая жажде, ему нужно впитать в себя этого эфемерного бога, размазать по своему телу и слиться с ним воедино. По-другому он не сможет, по-другому он мертв. Чимин чувствует затылком его тяжелое горячее дыхание, он внутренне скулит, готовый подчиниться и отдаться в плен этому кровожадному зверю. Он не менее заведен разлукой, не менее голоден. Ему нужно видеть его лицо, каждую секунду убеждаясь в реальности существования. Он откидывает голову на широкое плечо, открывая шею и поворачивая тело. О, эта кожа цвета темного золота, один ее вид способен заставить Чимина известись от желания. Его губы смыкаются на ней раз за разом, он не отказывает себе в удовольствие облизать ее, дотянуться носом до челюсти и потереться, после пропадая в безысходности, оказываясь в плену мокрого поцелуя. Как же горячо ощущаются руки Чонгука на его голом теле. Он без конца гладит ими мягкие живот и грудь, сжимает, выбивая весь воздух из легких. Чимин прижимается к нему ближе, обнимая коленями его бедра. Только так, только с ним можно почувствовать ту абсолютную безопасность и быть уничтоженным этой силой. Они томят друг друга поцелуями и касаниями, просто потому что так правильно. Цепляются друг другу за волосы и тянут, каждый ближе к себе. Чимин сдается первым, раскачиваясь на его бедрах и тихо постанывая, — он молит о большем, не выдерживает. И его Король слушается. Он, сгребая скользкое тело в крепкие объятия, выбирается из воды, неся свое сокровище в их комнату, с вечно расправленной постелью. Его мальчик мокрый, шелковые простыни липнут к гибкому телу. Чонгуку мерещится, что тот божество, рождающееся из пены морской. Хотя он уверен, — это порождение тьмы глубин перед ним, и он тонет в нем, опутанный щупальцами чудовища. Им невозможно насладиться, это тело безгрешно и чисто. Чтобы он не творил с ним — воды омоют всю грязь. — Чонгук, — полушепотом, полустоном. Он выводит его из транса созерцания. Этим голосом можно выловить его из тумана, вместо маяка, но можно также и зазвать на скалы. — Не серена, говоришь? — поцелуями по телу, — Твой голос хуже гипноза, я под самоконтролем, я просто хочу воплотить каждое твое слово. Хочу быть твоим… — Мой, и я, — вскриком, — твой! Чонгук толкается грубо, призывая отрезветь, но это лишь сильней размазывает Чимина по постели. Его стоны скачут на каждом толчке — резком, быстром. Он скрещивает за его широкой спиной ноги, сжимая. Этот мужчина превращает его во что-то неспособное мыслить, в то, что только и может молить, задыхаясь. Он так мстит, показывая Чимину, что не один он в петле — оба. Чонгук со стоном зарывается в его груди, сжимая что придется. Он хладнокровно командует его телом, и по нежному целует и шепчет слова о любви, мечась между своей грубостью и лаской. Чимин вызывает все эмоции и чувства, и он отдается каждому. Вертит его и раскладывает на простынях, упиваясь своим чередом властвовать. Его драгоценный, его губительная Сирена. Он переворачивает хрупкое тело на живот, прижимаясь торсом — так ближе, так тесней. Каждый секс с Чимином — словно перерождение. Он послушный и умелый, сделает все для своего мужчины, как сейчас, прогибая изящную спину и смотря из-за плеча замыленным страстью, капитулирующим взглядом. Лишь в такие моменты Чонгуку удается разогреть это мертвенно ледяное тело до таких температур, от чего обоим становиться жарко и плавится кожа. Он обнимает под грудью, сплетая с Чимином пальцы и закусывая зубами шейку до звонкого крика. А Чимин дразнит своего Короля, сильнее прогибаясь и задирая голову, смотря в глаза с хитрым прищуром, чтобы после получить еще один укус в острое плечо и под подбородком, а там и за губы. Так хорошо, так правильно, так он жив. Его стоны учащаются, становятся пискливей, когда он чувствует, что вот-вот кончит от манипуляций своего мужчины. Колени подкашиваются, и Чонгук трахает его на весу, придерживая рукой под животом, он так хочет свети его с ума. Секунды кажутся часами, и после тело в крепких руках обмякает. Он разворачивает Сирену лицом к себе, тот — невозможно красив. Чимин полностью разбит под ним, он мягок как пирожный крем и тягуч как патока. Столь же липкий. В полубезсознании его веки прикрыты, брови заломлены, а грудь ходит ходуном от вздохов. Чонгук мокро целует его такого чувствительного, помогая себе, а после заваливается на него, горячо дыша в шею. — Скучал, — хрипло шепчет Чимин. — Безумно…

До безумия.