Служение добру и служение злу

— Понимаете, Уотсон, — сказал мистер Шерлок Холмс однажды свинцовым летним вечером, сидя у камина, которому сама тяжесть бытия, казалось, мешала разгораться в полную силу, — я не считаю, что есть такая концепция, как «злодей». Хотя мне случалось встречать людей, которые однозначно подошли бы под это определение. В то же время словосочетание «служение злу» кажется мне неимоверно точным. Несмотря на то, как складываются обстоятельства, каждый волен выбирать, кому он хочет служить, добру или злу, как он хочет действовать. Определяют ли при этом действия человека самого человека? Сомневаюсь. Но это, пожалуй, единственная доступная нам система координат для калибровки определения человеческих и прочих душ. Действия человека или его бездействия, если мне будет дозволено так выразиться — это единственное, чем можно измерить глубину его души, своеобразная мерная палка для вычисления омута его моральных устремлений. Мой друг, Шерлок Холмс, был первым из падших демонов, но уже не единственным. Я слышал о прочих и даже наблюдал нескольких: с едким запахом серы они появлялись в нашем камине и выбирались оттуда на корточках, ползком, а после отправлялись в комнату Холмса засвидетельствовать ему своё почтение и продолжительно поговорить по душам, как на исповеди. Один из них, молодой демон с опалёнными сединой бровями, никак не хотел уходить — всё тряс руку Холмса на пороге и говорил что-то бессвязное. Мне даже показалось, что он тронулся умом, но Холмс его, как ни странно, понимал. Я был не первым падшим ангелом, но первым, как шутил Холмс, кто не долетел до дна. Оба мы остались на Земле и, видя истинное добро и истинное зло в людях, прониклись ими, как Бог когда-то проникся красотой их несовершенства, и пришли к выводу, что мы не можем и дальше выполнять свои обязанности. Право слово, когда вы видите красоту застывшей в холодном утреннем воздухе магнолии, вы не будете после смотреть на цветы из ткани — так и мы с Холмсом пришли к выводу, что мы не готовы тягаться нашими кукольными почти страстями и устремлениями одномерных и излишне совершенных вечных созданий с яркой вспышкой человеческой не-вечности, а потому не готовы продолжать служение: он — злу, а я — добру. Перепутье оказалось крайне сложным периодом в нашей жизни, и мы полноценно ощутили на себе тяжесть выбора, впервые, должно быть, за всё наше безвариантное существование. Когда все решения за тебя принимает высшая сила, а ответственность за этот выбор после несёте вы сами… Было в тяжёлом, но собственном выборе что-то освобождающее. Мы оба выбрали служение справедливости и правде. Потому что каждое преступление, каждая война, каждый конфликт построены на нагромождениях лжи и несправедливости. Среди ангелов лживо говорят, что в центре каждого конфликта отсутствие любви и добра. Демоны считают, что конфликт порождает слабость и недостаточная власть. Но на деле никакая власть и никакая любовь не остановят ложь. Её может остановить только истина, какой бы тяжёлой она ни была. Истина — это первый шаг признания своей вины. Истина — это первый шаг к себе самому. Истина — это очищение от лжи. Любовь может застилать глаза, власть может застилать глаза, но истина проясняет зрение и даёт возможность сделать выбор с открытыми глазами. Не чрезмерные чувства или полномочия дают возможность самостоятельно сделать выбор, но понимание, что именно лежит впереди, за поворотом на конкретный путь. Оттого мы и продолжали снимать маленькую квартирку на Бейкер-стрит 221Б, исправно платить арендную плату, выпивать поутру по чашечке великолепного индийского чая и не раскрывать преступления, но возвращать в мир немного истины, а вслед за ней — справедливости. Мой друг, демон Шерлок Холмс, не всегда передавал преступника правосудию. Брат Холмса, Майкрофт, один из архангелов, смотрел на это сквозь пальцы — земные дела его не волновали ничуть, ему только важно было знать, что в своих дальнейших исследованиях его брат Шерлок не окунётся в бадью, наполненную святой водой, и даже если бы Холмс перестрелял десяток человек, Майкрофт Холмс не моргнул бы. Лестрейд, недальновидный член человеческой инквизиции, часто влезал в наши дела, считая, что серая ряса даёт ему право вмешиваться в дела ангелов и демонов — мы не разубеждали его, нам обоим нравилась его человеческая горячность и желание докопаться до истины. В каком-то смысле он даже стал нашим добрым другом. Размышления, которым предавался сейчас мой друг Шерлок Холмс, были вызваны не только его бодрым расположением духа в такую мрачную и дождливую погоду, но и удачным завершением очередного прелюбопытнейшего дела. Иногда мне казалось, что Холмс собирал человеческие характеры в свою копилку, как прочие нанизывают бабочек на иглы. Вот и этот случай крайне заинтересовал пытливый ум великого демонического сыщика: в дупле дерева в парке недалеко от нас был найден портсигар человека, пропавшего около двадцати пяти лет назад из небольшого местечка в Йоркшире. Жители этой славной деревеньки были суеверны, а оттого считали, что молодого человека затанцевали до смерти феи. Вспоминали, что в тот день также горели в лесах зелёные огоньки. Между тем, портсигар его после смерти от рук фей проявился в полной сохранности на много миль от того места, где юношу видели в последний раз. Так что либо феи слегка поиздержались и продали пожитки убитого, либо это исчезновение никак не было связано со сверхъестественными силами. После нашего долгого расследования мы вышли-таки на след юноши. И узнали, что он жив, здоров и всё ещё находится в своих цветущих девятнадцати годах, поскольку сам являлся ничем иным, как феем. Загуляв на празднике у своего городка, он не заметил, что прошло множество земных лет и вылез из дерева в центре Лондона — достаточно необдуманный поступок с его стороны. Мы, приготовившись узнать ужасную правду о жестоком умертвщлении или тяжком обмане, от такого своеобразного случая изрядно обрадовались. Впрочем, семьи молодой человек в Йоркшире не заимел, а оттого возвращаться ему было не к кому. Двадцатипятилетний разгул, впрочем, как я знал, останется в нашей памяти надолго, и станет, возможно, темой для многолетних ироничных замечаний. — Но что же делать людям, которых тяжёлые жизненные обстоятельства и определённые склонности характера подтолкнули на путь служения злу? — спросил я, садясь в соседнее кресло и доставая папиросы, мою вредительскую земную привычку, к которой я пристрастился отчаянно в период войны. — Вы же не будете утверждать, что у всех людей жизненный путь одинаков, что все обладают равными возможностями. Порой человек добрый и мягкий вынужден шагнуть на путь служения злу, чтобы помочь своим близким, чтобы спасти кого-то из петли, помочь другим, а то и спасти собственную жизнь, которая для него бесценна. Люди невежественные могут быть легко обмануты, люди недалёкие свободно переходят на путь разврата и лёгкой наживы, потому что не видят причин ориентироваться на мораль. Мораль — это изобретение развитого человечества, но и сейчас среди нас находятся особи, которым нищета и отсутствие учения не позволяют дотянуться до этого уровня. Или же опиум и алкоголь дурманят им головы и опускают вниз, до уровня примитивных инстинктов. Кто знает, какие беды заставили их пристраститься к бутылочному горлышку, какая тяжесть лежит на их сердце? Не каждому даётся испытание по силам его, и мы хорошо это знают — испытания просто рассыпаются небрежно, как песок из дрожащих рук, и уж на кого попадёт, на того и попадёт. Вам случалось отпускать убийц, отпускать лжецов, отпускать жестоких людей с надеждой, что они исправятся и вернутся на путь истины. Вам случалось же обращаться жестоко с людьми, которые были жестоки по природе и сотворили много зла, руководствуясь исключительно рациональными интересами, потому что у них был выбор между служением добру и служением злу, и они совершили свой выбор с открытыми глазами, потому что хотели выбрать именно так. Так что же делать людям, у которых не было выбора? Что делать с ними? Чего им ждать от мира — и от нас, служителей истины? Демон Шерлок Холмс некоторое время молчал, глядя в угасающий камин. Лицо его выражало нередкую для него после падения эмоцию, в которой я теперь легко читал нехарактерное даже для ангелов сострадание. Я заметил, что трубка его погасла за это время, так глубоко и полно он обдумывал вопрос служения добру и служения злу. Всё гасло, лишь сигара в моих руках дымила светло-серым дымом в синих сумерках, а оттого голос Холмса, когда он всё же заговорил, приобрёл странную объёмность, словно речь его была письменной, а не устной. — Прощения, — ответил Холмс очень коротко и очень эмоционально. — Им следует ждать прощения. И получить его.