Сгоревшее светило

Ему было тепло. Или холодно. Он пока ещё не определился. Большое поместье стояло у подножья горы, неподалеку от равнин. Ему было более пятиста лет, и вы сможете увидеть его, если приедете в те забытые богом края. Ветер дул, перекатывая листья, что мигали настоящими светляками среди прочего мусора. Его происхождение, нужно признать, было естественным и даже когда-то… живородным. Вдалеке плескалось море и трупная рыба в нём. Под землёй ползали червяки, съедая корни, покрывшиеся налетом гнильцы. Днём они заползали в свои норы, дабы не зачахнуть от жара и умиротворенно подремать. Более крупные обитатели встречались в степи и лесу, мощной лентой разрезавшим чахлую гладь. Казалось, только он может прожить в этих суровых зенях, но это было не так. Некто более высокий, властный и холодный ведал здешними владениями, не зарегистрированными ни в одном государстве мира. Герцог, барон крови, граф безразличия — как его ни зови, люди устрашатся, поняв твои слова, и перекрестятся самым святым алтарям. Его имя навевало страх и сулило неурядицы, но, бывало, смежнялось с благополучием и самым высшим счастьем, когда набравшийся до отвала рабочий люд бросал все свои дела и требовал продолжать торжество, восхваляя вновь и вновь не-мёртвого и говая перед его влиянием на них. Такие дни выдавались раз в оборот солнца. Он стоял на высоком ложе, расположив бледные, не видевшие света длани на скудно покрашенных перилах, храня величественное молчание, как он умел, и хищно вгрызался взглядом в задорное буйство красок, обязанных ему изнизу. Его лик всегда был спокоен, во всяком случае, подданные не видали его глубоких чувств. Глаза не метали молнии, но могли ударить похлеще любой гадюки, в этом уж довольно условным вассалам уже довелось увериться, и не раз. Замок был рад развлекать новых гостей, но только раз в году, на день, выбранный герцогом, имевшим мёртвые глаза и остекленевшую душу. Прочитавший письмо вампир никого не ожидал. Везде: вокруг стола и под картинами стояла гробовая тишина, поглотившая замок сверху донизу. Осаму встал из-за стола, замерши в безмолвии. На еловой столешнице лежали смятые в судороге листы. Грохнувшаяся свеча нежно ласкала взъерошенные буквы, размывая и истончая. Из светлицы несло благовониями. Точнее, лист был один, многократно исписанный и измятый. Досель стихающая буквенная страсть совсем не позабавила герцога, заставив его сильно покраснеть и в потерянности закрыть бесстрастное лицо руками. Ему стало дурно от прочитанных строк, пеплом положившихся на заледеневшее сердце. Пляска огня отразилась на его сомкнутых перстах. Письмо в красном конверте было поистине пламенным и чувственным в отношении молодого сорванца. «Бесмысленно жаждущий меня, уймись! Ты не ведаешь своих сил, не думай, перестань! Прекрати! Бестолочь, да будь ты проклят! Изойди из замка!!!» — крикнул Осаму в недоговании неповинному листку, сгорающему бесславно. На бересту некогда было пролито немало простодушных слез, указывающих на неимоверную глубину чувства. Печать была отражена ужасно багровым сердцем, казалось, бьющимся в ожидании чуда и питающимся от него. Пара капель пропитала конверт, оставив неразличимым краткую приписку поверх. Письмо бы очень надёжно запечатано; вампир не сразу вскрыл его, лишь изорвав ногтями, как и достал. Комната поплыла перед глазами, стоило ему лишь прочитать обращение: «Моя кровь». Не ваша, а моя, да будь он треклят и виновен в мутной дымке, поплывшей перед глазами не-мёртвого! Это уже о многом сказало аристократу чистой крови. Он в изнеможении опустил крыло конверта, набираясь сил для чтения сердечной несуразицы. «Нижайше прошу признать, что я полюбил Вас, не зная, кто я есть на деле, и жестоко ошибаясь с выбором. Вы есть моя кровь и плоть». Бриллиант зажмурил глаза, не в силах глядеть на душеизлияния юнца. Его чёртова юнца, осмелившегося написать господину, на землях которого пожинал хлеб каждый сезон. Его руки судорожно задрожали и стиснули листок, существенно повредив его. С каждым слогом письма герцог всё больше и больше падал духом. К концу он, ошарашенный и смущённый, в смятении отбросил письмо, парусом рассёкшее воздух, и почти что расцарапал себе лицо, дивом не лишившись глаз. Герцог замер, как монумент.

* * *

— Ваша кровь, извольте сойти вниз! Сию секунду, гости ожидают! — Разумеется, буду, — хладнокровно ответил Дракула. Покорный прислужник покинул коридор, удалившись от изящного кабинета. Осаму обессиленно спустился на пол, но, одёрнув себя, почти рывком вскочил. Ничто не могло выбить его из привычного равновесия. В зале играл избранный оркестр, насыщая воздух музыкальной гармонией. При усердных стараниях кровавого барона, занявших почти весь сентябрь, приготовления и репетиция до идеала (для оркестра) приходились родственниками гребле на галере и землекопанию. Даже не все выдержали, с головой уйдя в тяготы наёмной жизни… Строго держа осанку и выдерживая длину шага, Осаму прошёл на своё обычное место, откуда ему открывался великолепный обзор на огромную пёструю птицу, все никак не успокоящую свои непослушные перья. Ее хохолок — банкетный стол с людьми высшего общества — стал венцом праздника. Сельским было велено надеть свои самые нарядные оперения, и вот они, влекомые людской волной, перемещались перед взорами зачинателя торжества. Осаму спустился по лестнице, уже вдоволь налюбовавшись на разноцветный «суп». В этот день его не боялись: знали разницу между днями календаря Григория. Однако сам но́биль по возможности общения старался избегать, ограничившись подачей праздника. Нет, только вы не подумайте, что он был нелюдим или имел затворнический образ жизни, нет, отнюдь нет, просто вспомните письмо, оказавшее на него настолько пагубное влияние накануне. Вампир вел утончённую беседу, выштурмованно держа бокал. Для него внезапно, угольная пола плаща начала двигаться, затем дёрнулась куда-то вдаль и замерла в руке, по-видимому, безбашенного сорванца. — Чем я стал обязан столь любопытным приёмом, птенчик? Уличный мальчишка сразу как-то стушевался, сжался и, став похожим на маленький комочек, сообщил, мол, никому неведомый «господин ожидает ‚бледного герцога‘ в саду и будет рад изволить… уделить ему время». У не-мёртвого где-то в груди подозрительно ёкнуло, отозвавшись ощутимой болью. Он изменился в лице: — Передай любезному гостю, что Бледный герцог не прочь ответить на его пригласительное, но для начала он должен откланяться другим не менее достопочтенным господам, — мальчишка понимающе кивнул, поклонился, и вот его след простыл. Осаму уже пожалел о своём опрометчивом поступке, но не мог не признать, что гостю, возможно, более приятна прохлада ночи и тишина в сравнении с суматошной неразберихой. Или же он недолюбливает классику.

* * *

Оставив дела и изумительно вежливо извинившись, герцог покинул дворян, чтобы увидеть, как он полагал, лицо чуточку пониже. В саду его ожидали дворцовая челядь и мальчишка. Отослав людей прислуживать гостям, он велел бесёнку вести его на место, как и было в точности исполнено. Мальчишка испарился. Да уж, они на что угодно готовы, лишь бы пропитаться. В нос ударил насыщенный запах хвои, самого, по праву, несущего ароматы дерева. Но при всём том Осаму был встревожен, и далеко не сильным запахом, распространившимся по скверу. Ноги сами его несли, навёрстывая всё новые и новые круги, а в голове царил туман. Герцог примостился на резной скамье, решив спокойно ожидать, как вдруг прямо у него перед носом вырос из-под земли бессовестный щенок, осмелившийся на такое злодеяние как состояние души не-человека. Его полутёмный силуэт неясно выделялся на сумрачном фоне, почти укравшем облик медного хвоста на нежной шейке, жилка на которой пульсировала слишком притягательно, соблазнительно приковывая взгляд. Жилет был расстёгнут, однако не казалось, чтобы гость трогал бокал вина… Так выглядел нощный посетитель герцогского поместья. Сын ночи в каком-то оцепенении поднялся со скамейки, глядя прямо в зеркала души. Его тревожитель скромно представился, потупив взгляд в землю, но затем гордо вскинув голову — Как это понимать? — Понимать… Я… — человек, какой-нибудь торговец, замялся, — Какое странное слово, не находите? — Странное? Да объяснитесь. И, кажется, вы немного, самую малость переступили черту!.. Объясните и это. Вампир сложил руки на груди, играя костяшками. Он не мог держать эмоций, они сами вырывались, куда требовалось. — Ну, «понимать»… странное оно. — Это как? — Необычное, вот так. А вы… вы простите мою несдержанность, но если б знали, на что я готов, как сильно я… питаю к вам симпатию, то не говорили б так на меня! Так, в таком ключе! Вы… — герцог отпрянул, — Вы мой любимый ч… вампир!!! — Да что же, я искренне вас не понимаю! Ты или говори, или молчи, — Чуя приоткрыл рот, — Да что, извините, вам нужно?.. От меня… — вздрогнул, — Я не могу быть с вами, и вы, — пауза и недоумённый взгляд, — надеюсь, это осознаёте! — высокородному захотелось умереть. Между двумя повисло молчание. Оно длилось пару секунд, затем разрушилось одним: — Не будьте жестоки так, прошу, со мной… — Глупый мальчишка, да когда ж ты поумнеешь?! Дурак! — Чуя вскрикнул от неожиданности, но этот крик потонул среди сотен пьяных голосов. Его сознание помутилось от высасывающего ощущения где-то под подбородком. Рыжеволосый воздыхатель обмяк, упав в цепкие когти. Неужто он так и умрёт, согрешив в глазах Осаму?.. Пусть тогда смерть искупит его поведение. Слабыми руками он начал лихорадочно искать опору. Но замер. Нечто сильное, гораздо сильнее его самого и других людей, стекло от места укуса. Накахара всхлипнул. Чувство по венам насытило изголодавшееся тело. И, распавшись вмиг, разнеся плоть на куски, так, что, казалось, они больше никогда не соберутся, взорвалось. Гостя унесло. Его глаза закрылись, затем широко распахнулись, когда красный язычок прошёлся по чувствительному контуру, облизывая и не останавливаясь. С новым укусом и вскриком тот сжал угловатое плечо Бледного. Приятная нега растеклась по телу Чуи, смакивая мысли и отключая разум, держащий мысль: «Не останавливайся!» Герцог стиснул его бока, заставив бестию заёрзать о бедра, скрытые в серых штанах и непрерывно манящие своей любимой конфетой. Тело под давлением пылало, открывая всё новые возможности. Наглецу оставалось лишь скулить, запросто извиваясь меж податливых бёдер. Если б не укус… Белый герцог жадно прикусил шею, говоря: — Моё! — его ладонь, дразня, спустилась на поясницу, оглаживая круговыми движениями, в то время как Чуя не мог остановить своё ощутимо набухшее естество. Ему было приятно тереться между бёдер, плача, как если б палец нащупал текущую дырочку, погладил, почти перекрыв кислород, и начал быстро-быстро её задевать, теребить и тереть, отстраняясь, чтобы почувствовать пульсацию и разгоряченную кожу и изнывания Накахары. А затем вернулся бы и заставил вскрикнуть от нахлынувшего оргазма. Чуя негромко застонал, ускоряя движения, в то время как через рану к нему поступали новые и новые силы, сгорашие немедленно. Влюблённый не скрывал своих стонов, постепенно переходя на крик, от которого плавился бледноликий. — Не надо!!! Чёрт бы побрал того, кто боится жизни вампира. Герцог, полностью красный, отстранился. Он не планировал… Не хотел… Совершенно одурелый и потерявший чувство ситуации будущий странник полуночи во все глаза глядел на Осаму, точно заваливая его горой вопросов. Как той, что за стенами… Он расслабленно сидел прямо на земле. Бледный аристократ убивал своих жертв, не давая тем шанса на сожительство. Все происходило по договору с местными, получавшими в обмен покровительство могущественного союзника. С неестественно полуотключившейся головой те засыпали, спрятавшись от страхов в узеньком, обитом изнутри деревянном ромбе с цепочкой на не вздымающейся груди. Обыкновенно слуги выносили их утром, нарисовав на ткани, где должна была находиться голова, красный крест. Крик ужаса с воплем наслаждения спутает кто угодно, звучат одинаково, но вампир — главное исключение. Расчётливый герцог почувствовал стыд. На смертном одре вспомнит его сжатые веки и хлынувшие с криком слезы. Вспотевший Чуя обернулся, мгновенно встал, хоть и с трудом, и попятился, как собака, словно боясь кары за явный перебор звуков. Фигурное тело, на которое позарился вампир, не остыло, с каждой фантазией воспламеняясь все больше. Накахара сложил руки в «замочек», умилённо глядя на вестника тьмы, властно прошептавшего: — До встречи. Несчастливый… чёрт!.. И, наскоро пройдя по пустынному саду, пахнущему хвойными иголками, укрылся в банкетной зале, подальше от будущего тела на ночь. Новый обитатель мрачного замка осел на землю, будучи пьяным без вина от происходящего. Его недоумевающую физиономию узрела вышедшая луна, о красе коей он невзначай спросит спустя неопределённое время. Луна была хорошей, как Бледный герцог.