её внутренний мир

В кромешной темноте с тихим треском зажигается одна-единственная лампочка. Больше не слышны прежние разговоры, так легко переходящие в крики и хрипы, лишь размеренный звук стекающих на пол капель крови эхом отдаётся в тишине огромной комнаты. Она не двигается. Если раньше на её белом лице, явно отражающем весь спектр эмоций, которые она испытывала на момент своей смерти, можно было заметить следы прежней жизни, то сейчес она напоминала лишь забытую хозяевами мраморную куклу. Разбитую. Окровавленную. Испорченную всеми и покинутую. Он чуть нагибается и с успокаивающей улыбкой, будто бы не замечая прогорклого запаха, вытирает капельки крови с уголков её искривлённого в болезненной ухмылке рта. В этом и была её красота. Красота, что, к его сожалению, уже начинает исчезать в так пугающей людей пустоте неизвестности. Ярко-алые розы оплетают её тонкие запястья. Они пронзают её вены острыми шипами, сжимают грудь, вонзая свои иглы в мягкую плоть, цветут и благоухают в её распоротой брюшной полости. Соу цепляет пальцами особенно заинтересовавший его шип, и с лицом, подходящим больше для человека, неспешно прогуливающегося по парку, с тихим гулом высвобождает его из её тела, позволяя скопившейся крови стечь по её шее прямо вниз, чтобы впитаться в и так пропитанную кровью школьную форму. Он облизывает губы, замирает и как ни в чем не бывало продолжает изучать её хрупкое тело. Иногда Мидори забывает о том, что он больше не человек. Что ему не нужно имитировать людские действия, лишь чтобы казаться менее пугающим. Теперь он на своей территории. В своём личном Чистилище. Он проводит ладонью по её длинной шее, сжимая и надавливая большим пальцем на выступ гортани, испачканный зелёным соком. Интересно, стоит ли ему ввести в следующую игру эту маленькую мисс? Шин, несомненно, будет рад новой кукле, пополнившей обширную коллекцию Соу. На месте выдернутого шипа образовалось тёмно-красное, он бы даже сказал — черноватое отверстие. В задумчивости он склоняет голову на бок и с интересом в голубых глазах, будто непослушный ребёнок, засовывает туда указательный палец. …Тепло. Внутри неё всё ещё на удивление тепло. Он двигает пальцем, с небольшими для него усилиями цепляет и оттягивает её припухшую кожу, увеличивая и расширяя разрыв. Крови больше нет. Лишь какая-то тёмная жидкость вытекает из ран Канны Кизучи. Тёмная, тёмная. Они с сестрой всё же были довольно сильно похожи, — думает он, отходя от неё на шаг и прикладывая руку к своей мёртвенно белой щеке. Он щурится и склоняет голову к плечу, придирчиво рассматривая её, будто великий критик, смотрящий на очередное произведение искусства. Он двигает её, где-то вытягивает, а где-то наоборот, заталкивает внутрь неё шипы, смотрит на оплетающие Кизучи лианы и, кажется, не может наглядеться. Он даже позволяет Эмири следить за тем, что он делает — лишь сегодня, лишь сейчас. Только потому что получившаяся картина, так явно показывающая всю красоту внутреннего мира Канны Кизучи, стоит того, чтобы на неё смотрело как можно больше любопытных глаз. Он кривит уголки губ в насмешливой улыбке и прищуривает глаза, поправляя немного сползший с плеч шарф. …Нет. Шину стоит подождать — пока что его куколка не настолько совершенна, чтобы дарить её бывшему другу Соу. Мидори ценит своих прошлых друзей, даже тех, которые так яро ненавидят его, так что его дорогому Шину нужно что-то более грандиозное, чем эта тухлая куча мусора. Он с улыбкой на лице хлопает в ладоши, гася последний источник света и быстро покидает прохладную комнату. Лишь его утихающие шаги свидетельствуют о том, что он когда-то присутствовал здесь. Сью Майли склоняет голову, кидая взгляд на место, где предполагаемо висела мёртвая Канна Кизучи. Не испытывая никаких эмоциональных колебаний, она разворачивается и покидает Комнату Суда. Лишнее уберут куклы. Им всем необходимо готовить сцену для следующего этапа игры.