Oh, brother, run fast

      По одному Один за другим мы упадем

***

      — Если нам предлагают помощь, то почему бы её не принять? — девчонка бровь вскидывает вопросительно и смотрит на него как на лупоглазого порга: с сожалением о его очевидной бестолковости к таким простым, на первый взгляд, вещам. Он замирает на секунду, потому что времени больше у них нет, по их следам кажется, пущена вся Империя, не меньше, думая о том, что так уже на него смотрели.        Давным-давно. С доброй насмешливостью, что в голубых глазах плескалась так явственно и ощутимо. Ему бы сказать было тогда, одернуть, отговорить от безумного шага, он ответственность за него чувствовал и позже, когда Энакин давно падаваном не был, а дрался с ним на равных, плечом к плечу. Но Оби-Ван молчал. Зная, что вот эта самая пылкость приводила их к победе, раз за разом подставляя ему самому опору, вытаскивая из верных лап смерти. У Оби-Вана от сходства между ними в груди боль. Ему больно впервые, а не привычно-пусто и это пугает. Он привык ассоциировать себя с выжженной татуинской пустыней, которую видел каждый день на протяжении десяти лет изгнания, которое он положил себе своим наказанием. Потому что не спас. Не увидел того, как раздирали душу Энакина противоречия и страхи. Позволил пойти просить помощи не у него. У врага. Разделив их в тот момент навеки. Или же разрушением связав ещё крепче? Принцесса упертая, шумная, а главное умная не по годам. Лея Органа — дочь своего отца. Не сенатора Органа, что кажется в девочке видит свой единственный смысл и надежду, а Энакина Скайуокера, джедая, что был ему другом и братом. Джедая, что не принёс равновесие, выбрав тьму своим единственным иллюзорным спасением. Девчонка словно понимает, чувствует подсознательно, даже без силы, что дремлет в ней, пока убаюканная, Оби-Ван ощущает лишь её золотистые всполохи отдалённо, как новоявленное чувство боли — острое, страшное, вспарывает ему грудную клетку с лживым милосердием убийцы, оставляя жертву истекать кровью. Она цепляет его за руку в молчаливо-поддерживающем жесте, вставая рядом.       «Вы не один, мастер Кеноби». Голос в голове прозвучавший с интонацией Скайуокера отдается эхом воспоминаний: собственные бессонные ночи из-за болезней Энакина и его же первые драки со сбитыми костяшками и коленками, непоседливость, что мгновенно могла смениться серьёзностью, совместная починка джетов, которыми он был одержим, мечтая стать первым пилотом-джедаем. Оби-Ван держит за руку малышку Лею, думая о том, что её он должен спасти. Вопреки.

***

      Он отправляет Лею на корабль, сам же оставаясь в грузовом порту, чтобы отсечь хвост из особо ярой преследовательницы инквизитора. Меч в руке отчаянно холодит руку, но Оби-Ван чувствует, что впервые за долгое он готов пустить его в ход. Сила беснуется, рвётся, вылизывая изнутри собственные страхи, вытаскивая их наружу, словно карая за долгие годы пребывания в тени. — Оби-Ван. — шаг, что звонким эхом резко отдаётся в безмолвной тишине. — Я чувствую тебя, тебя выдаёт твой страх. Не нужно бояться, потому что ты не умрёшь. Сегодня. Я просто хочу отвести тебя к нему. Владыка Вейдер будет рад. Глас бездны зычен и ярок. Голос бездны — утопающий в огненной лаве Мустафар, что в памяти воскрешает вновь образы, которые опутывают его сознание липким кошмаром каждую ночь. Эмоции через силу вырываются неконтролируемо, он клянет себя тотчас же, ведь инквизитор считывает их мгновенно, продолжая не задумываясь: — А ты не знал? Он жив. Энакин Скайуокер всё ещё жив. И он ищет тебя. Жив. А ведь он ударил тогда не задумываясь. Чувствуя лишь, как в огонь поглощает и его вместе с Энакином.       — Ненавижу! Где-то на подсознании отзвуком. Он рывок делает стремительно, под градом сыплющихся выстрелов из бластера, думая о том, что где-то там, на грузовом корабле его дожидается Лея. Корабль взлетает, а крик инквизитора, пророчески-точный:«тебе не сбежать от него», теряется в реве бьющего ливня и двигателей. Уже на корабле, когда рядом убаюкивающе лепечет Лея, приходит осознание, что бьёт его не жалея. И лишь губы произносят имя, которое он не называл даже про себя, боясь пробудить призрак.       Но призрак его давно обрел плоть и кровь вновь.