О падших ангелах

— Выходит тебя никогда и не было? — Женя упирался в шершавый пластиковый подоконник локтями. И вдыхал до того отвратительный сигаретный дым, что быть «ненастоящим» тот просто не мог. — Выходит, Женечка, я был всегда, — парировал низкий, грубоватый, самый лучший на свете голос. Высокий худощавый парень сжимал папиросу, устало облокотившись о раму разбитого окна. — И как тебя зовут? — на секунду он замялся, подбирая правильные слова, — Я имею ввиду, по-настоящему? — Да как хочешь, так и зови. А как Женя хотел его звать? Всё это время тот был для него «Валентином». Иногда в мыслях «Валечкой», иногда «родным». Но это если рядом не было никого, кто мог бы эти самые мысли подслушать, понюхать или прочитать. Сейчас же все слова стройным маршем покинули его голову. — Боишься меня? — как-то грустно ухмыльнулся собеседник. — Нет, — честно ответил Женя, — Это даже как-то забавно, что единственным моим в мире другом оказался бес. — Это потому, что люди дружить не умеют.

***

Насчёт всех людей Женя знать не мог. Но Валя другом был и правда хорошим. Они познакомились в церковном парке, когда ему мальчишкой пришлось улепетывать от разгневанного священника. Май тогда оказался щедр на сирень, так что лопоухому рыжему подростку не составило труда найти убежище в огромной разросшейся кроне. Некогда добрый батюшка Павел алым помидором перекатывался по аллеям. Жене мерещилось, что из-под большой рясы клубился пар. Не такой реакции он ждал. Мать вечно его таскала на исповеди — чуть ли не за уши, может от того они и торчали в стороны. И он вечно придумывал, за что ему должно быть стыдно: за немытую посуду, тройку по математике или сквернословие. Но в этот-то раз он пошёл сам, добровольно! Принёс батюшке на блюдечке свои сны, поделился таким личным, что и представить горько. Рассказал, как подскакивал среди ночи в холодном поту — взмокший, испуганный и смущённый. А всё из-за Митькиного лица и красивой широченной спины. Женя понимал, что с ним ересь какая-то творится — всем во дворе эротические картины с девчонками снятся, а ему — с Митькой. Вот и поплёлся он ко всезнающему папе, своего-то давно не было в живых. И Павел отреагировал очень по-отцовски — кричал, метал молнии, что-то говорил про ад и мужеложство. «Хорошо, что на этих несчастных рясах нет ремня, — думал мальчик, взбираясь на сирень, — А то ещё бы и по заднице получил за честность». Там, среди пушистых цветов, и ждал Валя. Заметить его удалось не сразу. Похожий на Чеширского кота, он развалился на троне из разветвленного ствола. Рослый, угловатый, смахивающий на хулигана парень тихо посмеивался, наблюдая за Женькиным побегом. — Это ты хорошо придумал, — прошептал он, попав в поле зрения нарушителя, — Сюда его брюхо не пустит. Женька застыл от неожиданного соседства. Незнакомец выглядел дружелюбно, чем ещё больше настораживал. — А ты чего тут? — А я наблюдаю. — Что наблюдаешь? — не понял мальчик. Собеседник задумался, вертя в руках гроздь голубоватых цветов. Жене стало не по себе от таких молчаливых пауз, но сейчас было не лучшее время, чтобы ретироваться — батюшка Павел как раз возвращался по тропинке от церковных ворот. — Наблюдаю парад лицемерия, — наконец откликнулся тот, — Вот эта святая невинность, с которой ты сейчас в прятки играешь, тебя за что отчитывал — за мечты о поцелуях с Митей? Внутри у Жени похолодело всё. Он точно это чувствовал — будто в морозилке терморегулятор на самую большую снежинку выкручивают. — Ты откуда знаешь? — уже не шёпотом, а почти мышиным писком спросил он. — Акустика здесь хорошая, — отмахнулся хулиган, — Но интересно другое. Что, по-твоему, хуже — целоваться или жену избивать? Вопрос казался глупым и даже подставным. — Ну второе, пожалуй. — Так, а чего тогда этот Павел за тобой гоняется? — брезгливо морщась продолжил он, — Проповеди людям читает о добре и зле, а по пьяни жену колотит. Вот тебе и лицемерие. Женя смотрел вслед удаляющейся пузатой фигуре. — Ты откуда это знаешь? — Говорю же, акустика хорошая, — пара аспидно-черных глаз упёрлись в рыжую макушку, — А ты бы побольше на внутренний моральный компас опирался, Жень. А то много вокруг сапожников. И все босые. В тот день они сидели долго. И болтали о чём-то невпопад. А потом пошли гулять на заброшенную стройку и снова болтали. И не умолкали, когда солнце ныряло в горизонт. — А тебя как зовут-то? — опомнился Женька. — Ваал, — новоиспеченный друг будто споткнулся о собственное имя, — Валентин. — Святой, влюблённый? — Вряд ли святой, — только и добавил он. Их встречи были размазаны по пятилетке календаря. Валя то находился рядом круглыми сутками, разве что не ночуя с Женей, то исчезал на месяцы. Без его философствований, шуток и сплетен становилось тоскливо и пусто. Но потом он обязательно появлялся, вылавливая друга из толпы школьников, топающих после седьмого урока домой. И пропасть дней почти тут же улетучивалась.

***

— Почему решил показать? — по-новому всматриваясь в привычную угловатость его тела, Женя взглядом проверял целостность костей. — Потому что хороший ты, — слишком прозаично ответил Валя, — Потому что вопросов много задавал. Я, конечно, по части лжи, но сам врать не могу. А тебе — ещё и не хочу. — Не обязательно оно было, — парень зажмурился, отгоняя подошедшую тошноту. Ещё пару минут назад казалось, что дрожь и разбивающее ребра сердце успокоились. Но стоило вспомнить премерзкую картину Валиного падения с крыши той самой заброшки — новое цунами паники уволакивало на дно морское. Он рассыпался как паззл, а затем медленными кусками собирался заново, — Мог бы попытаться сказать, вдруг я бы поверил. — Твоё «вдруг» лишь подтверждает несостоятельность такого сценария. — А что теперь будет? — Ничего, Женечка, — демон печально улыбнулся, — Ты молодец, так что живи себе в удовольствие. А когда наживёшься — отправишься в поднебесную. Её для таких как ты и строили. Когда Женя был маленьким, то очень боялся чертей. Мама вечно ими пугала, а бабки в церкви подливали масло диалогами о преисподней. Греть бока в геенне огненной не хотелось, но почему-то сейчас, когда перед ним стоял натуральный бес, ему не было страшно. Не хотелось бежать, креститься, брызгаться святой водой. Напротив — отнять бы его противную сигарету и прижаться поближе. — А если я не хочу в поднебесную? — А куда хочешь? — К тебе, — все эти годы Валя увиливал от ответа о своём месте жительства, но сейчас-то адрес стал ясен, — К тебе можно? — В ад, что ли? — раскатистое эхо понесло смех по старой стройке, — Женечка, можно. Да только не понравится тебе там. — Я слышал, что покончившие с собой туда попадают, — добавил парень, и бес затих. — Попадают, — окурок полетел в бетонные плиты, — А тебя не пустят. Женька смотрел в отсутствующие стеклопакеты окна. Лучи оставляли на небосводе красные зазубрины, ветер кашлял в шлакоблоки, а Валя стоял за спиной друга, утыкаясь дьявольской мордой в плечо. — Почему это не пустят? — мальчик боялся сделать неверное движение. Толстовка забирала две трети ощущений, в которых он отчаянно нуждался. Хотя спина и без того вспыхнула — будто спичкой чиркнули. — Потому что себе оставлю, — сказал он куда-то в рыжие волосы, — Помогать мне будешь здесь, собирать враньё. Женя развернулся, стараясь не терять ни миллиметра сближенного расстояния — носом чуть ли не утыкаясь в бледную ухмылку. — Хорошо, буду помогать, — кивнул он. Бесконечно долго приподнимаясь на цыпочках, по кусочкам отвоёвывая пространство, мальчик добрался до нужной высоты — уровня бесовских губ. Женя закрыл глаза, втягивая носом вечерний воздух. Конопатое лицо начало смелое движение вперёд, пока не почувствовало ответную опору. Его первый поцелуй пах строительной пылью, был цвета макового заката, а на вкус напоминал горькую полынь. И всё это Женю очень устраивало. — Выходит, ты тоже не умеешь дружить, — отозвался он тихим выдохом, глотая воздух, — Как люди. — Выходит, не умею, — Ваал пересчитывал пальцами веснушки на мягкой шее, задумавшись о своём, — Женечка, ты пообещай мне кое-что. — Что? — Пожить ещё. Женя кивнул и зарылся лицом в колючий чёрный свитер, бормоча: — Только ты приходи иногда, ладно? — Приду. Они грели руки, наблюдая, как ночь разворачивает синюю простынь. Женя размышлял о падших ангелах и о том, что сам, по-видимому, стремительно катится вниз. Страшным это не казалось, если на последней ступеньке его колени разобьются о дом Ваала.