Веня

— Прости, — слышится из-за двери. Веня сидит на холодном полу ванной и упрямо машет головой, будто его могут увидеть. Он не простит, просто сам еще этого до конца не понимает. Из капающего крана выпадают и гулко бьются о раковину капли. Из маленького окошка, соединяющего ванную с кухней, проникает свет — неяркий, идущий с улицы, а не висящей под потолком лампочки. Если светит лампочка, в ванной тоже светло, а сейчас нет. Полотенце, которым Веня застелил пол, мало того, что не слишком смягчает сидение на кафельной плитке, так еще и противно комкается и мнется от постоянных попыток елозить и сидеть удобно. Стоять не хочется — хочется лечь и свернуться в комок, но места для этого решительно не хватает, вот и приходится сидеть, прижав колени и обхватив себя руками. Щеколда на двери больше не дрожит. Это потому, что папа перестал дергать дверь и стучать. — Веня, выходи! — снова слышится из-за двери. — Нельзя же сидеть в ванной вечно, ну… Веня не знает, сколько уже тут сидит. Часов у него нет, а если бы и были, помогли бы слабо — все равно определять время он не умеет. Зато Веня знает, что никогда отсюда уже не выйдет. Ни за что. Лучше прямо тут и умереть, чем вернуться. Даже если папа все-таки сломает дверь и вытащит его, как обещал поначалу, он все равно убежит и спрячется где-нибудь еще. В туалете, например. Там, правда, места еще меньше… — Веня, ну давай поговорим, — просит за дверью папа. Веня чувствует, что это звучит совсем не так, как папино «Есть разговор», которое он услышал до катастрофы, но отчета себе не отдает, и уж тем более не ищет этому объяснений. Просто чувствует, такое бывает. — Веня, ну выйди, я не хотел же, чтобы так! Веня еще плотнее сжимается в свой узел и тихо, неслышно всхлипывает. Он тоже не хотел, чтобы все вышло так, он вообще не хотел, чтобы что-то вышло. Просто уронил будильник с папиной тумбочки, даже не специально! А папа вон как… И папа точно специально. Иначе бы сейчас Вене не было так плохо. — Ну хватит дуться, ты же тоже виноват! Я же предупреждал! Веня всхлипывает снова — уже судорожнее, как сразу после катастрофы, когда кричать он уже перестал, а больно быть еще не перестало. Он не хочет быть в этом виноват, ему не нравится думать, что это заслуженно. Ругать его еще куда ни шло, даже конфеты запрещать и магнитофон, но это… — Веня, я не могу говорить с дверью. А Веня вообще говорить не мог — пытался объяснить, что будильник сам упал, и не смог. Не успел. — Да ничего же не случилось, Вень. Вылезай. С папой, может, и не случилось. А с Веней — да. Это же было жутко больно. Он плакал. И еще было страшно. И до сих пор обидно. Вон сколько всего случилось! — Я больше так не буду, Вень. Выходи, будем мириться. Только вот Вене больше и не надо, ему и одного раза хватило, чтобы разлюбить папу раз и навсегда. Даже хуже — чтобы убедиться, что папа разлюбил его. Злая слеза противно щекочет щеку и подбородок, прежде чем упасть на коленку и побежать дальше, вниз по ноге. Веня злится, что не может перестать плакать, потому что папа много раз говорил, что мужчины не плачут. Только Веня — не мужчина, он маленький мальчик, которому обидно и больно. Но и этого он пока не понимает. В животе у Вени урчит, ужина же так и не было. Надо было стащить из кухни пряники, прежде чем прятаться, но Веня не додумался. А если бы стащил, разве бы захотел их есть? Кажется, плакать в ванной с пряниками даже страннее, чем просто плакать. — Ну что мне сделать, чтобы ты открыл дверь? — Ничего! Слово вырывается не само, его движут наружу обида и отчаяние. Что тут сделаешь? Папа уже сделал все, чтобы Веня никогда больше не открывал эту дверь, зачем теперь делать что-то еще? Разве он может хоть что-то сделать? — Ну ты же живой, Вень. Все хорошо. Выходи, поищем вместе мороженое, посмотрим что-нибудь. «Девять», например, который ты хотел, помнишь? Веня помнит — диск с мультиком папа принес уже давно, и Веня очень хотел его посмотреть, но мама сказала, что нельзя, обложка у диска слишком страшная. А тут — можно, еще и с мороженым… Обида твердит, что выходить нельзя. Папа же все еще там, он все еще злой, и сидеть все еще больно — ничего не исправилось! Но разве стоит из-за злого папы не есть мороженое? Разве не стоит посмотреть мультик, пока можно? Разве может ребенок от всего этого отказаться? — Не пойду, ты плохой! — кричит в дверь Веня. Потому что какой-то кусок детства в нем уже откололся — папа его отколол. А без этого куска простить папу за мороженое не получается. — Ну прости, Веня! Давай мириться! А на выходных съездим в «Детский мир», в качестве извинения. Выберешь себе что-нибудь… Детская жадность, присущая всем детям, все глубже и глубже пускает в Веню свои корни. Если не посмотреть мультик и не поесть мороженое — просто обидно, то не выйти ради игрушки еще и глупо. «Детский мир» — это не мороженое, он совсем редко бывает. Веня тихо, нерешительно поднимается и замирает перед дверью. Ощущение, что выходить не надо, не уходит — оно все еще там, с ним, прямо за спиной, тянет за футболку и не дает шевельнуться, сделать заключительный шаг. Просто теперь это чувство не одно. Рядом с ним еще и голод, и усталость, и жажда внимания и жалости — он же любит папу на самом деле, он хочет, чтобы папа его тоже любил, как раньше! — и они тоже за спиной, толкают к выходу. И их больше. — Что захочу? — спрашивает Веня. Потому что чувствует, что должно быть что-то еще, что папа еще не все сказал. Не понимает — такое и взрослые обычно не могут понять. — Что? — Я выберу, что захочу? Папа обещает мгновенно: — Конечно, Веня! Что захочешь! Выходи, пожалуйста, давай поговорим! Веня решается. Не хочет этого, но понимает — вечно он там все равно не просидит. Щеколда радостно щелкает, открываясь, и дверь моментально распахивается, заливая Веню коридорным светом. Папа там, прямо за ней. Взволнованный, большой — готовый к объятиям. Веня, правда, к ним не готов, но обнимается. Потому что не совсем понимает, что не готов, просто чувствует, что эти объятия не такие. Они неправильные. Мороженое папа и правда Вене даст, как и обещал, и даже мультик включит, пока мама не видит — подумаешь, куклы и монстры, что в них такого? А вот про магазин забудет. Сначала будет не до того, потом некогда, а после Вене купят подарок по другому поводу, и тот, обещанный у ванной, растворится в памяти. Сольется с новым грузовиком, и будет казаться, будто все свершилось. И казалось бы — все, мир, хэппи-энд. Но нет. Потому что хотелось бы сказать, что это был единственный раз, когда с Веней случилась катастрофа, но увы — это был лишь первый. В следующий раз Веня в ванной не спрячется — папа не позволит, а потому не будет уже и мороженого, и мультиков, и даже обещанных, но не купленных игрушек. Только боль и обида — папа научится наказывать так, чтобы не быть виноватым самому. Веня так и не простит папу за свою первую катастрофу, просто сейчас, выходя из ванной, он этого еще не понимает. Но поймет потом. И этого понимания не простит тоже.