все нервы к нулю

***

Вова опять приходит пьяный. от него пахнет дешёвым вином из ближайшего магазина, сигаретами и чужими духами. сладкий аромат женского парфюма остался на расцелованной шее. на лице усталость и отчужденность. томный вздох. громкие шаги. коричневое пальто падает на пол. за ним летят ключи, раскидывается обувь. разум покидает Вову после каждого движения. краем глаза он увидел своего высокого соседа. приятное чувство от того, что его ждали, теплилось в груди. Семёнюк незаметно улыбнулся и сфокусировался на силуэте. Лёша сомкнул руки на груди. его выражение лица сочетало два состояния сразу. одно было как у маленького ребёнка: радость от того, что Братишкин вернулся. не нужно искать его в подворотнях и беспокоиться о том, где его сейчас носит. однако другое, более заметное, было полно гнева. в глазах читалась брань и громкая ругань, ведь Вова обещал столько раз. и обещание вновь не выполнил. Хесус молча наблюдал за тем, как Вова собирается с мыслями. от резких покачиваний парня из стороны в сторону, будто маятник, Губанов поднимал брови и вздыхал. Семёнюк виновато молчал. в тяжёлой голове крутились обвинения в своей никчемности и трусости. тянуться к бутылке может только слабый, не умеющий справляться с жизнью, или хитрый, ищущий обходные пути.  — прости, что валюсь с ног, — раздалось в квартире. Вова закрыл лицо руками, согнувшись. чувство вины грызло заживо, разъедало весь организм невыносимой болью. ноги не держали. хотелось упасть, исчезнуть, раствориться в стенах этого дома и больше никогда не появляться перед Лёшей. однако Губанов ничего не сказал. только холодный, оценивающий взгляд наблюдал за Вовой. Семёнюк не поднимал глаза. он смотрел под ноги, медленно теряясь в пространстве. вот он, такой, каким никто его больше не видел: пьяный в стельку, с чужой помадой на щеках и с кошками на душе. однако Лёше можно видеть его любым, пусть даже столь беспомощным и маленьким. Губанову можно всё. накричать, когда Вова пьян, похвалить, когда он закончил долгий стрим, развеселить, когда одиноко. Вова доверял ему ключи от своей квартиры, пароли от соцсетей и даже машину. а иногда отдавал в руки ему все свои переживания, мучавшие его такое долгое время. казалось, что Лёша знает его лучше, чем он сам. выдох. мысли лезли в голову, ковыряли её, словно черви. наружу выходили тяжёлые чувства, которые Вова не смог скрыть за бутылкой алкоголя и чужими объятиями. холодные руки коснулись его плеча.  — облокотись, — сказал Губанов, помогая Вове встать ровно. спокойное выражение на лице Лёши успокаивало. чужое касание показалось на удивление горячим, обжигающим кожу, будто ещё чуть-чуть, и Семёнюк получит незначительный ожог. не выдавить и слова. шагами, мелкими и аккуратными, Лёша смог довести друга до кровати. под весом тела скрипнула кровать. Вова раскинул руками, занимая всё место. Губанов сел рядом, наблюдая, как на лице другого одним за другим сменяются настроения.  — я с Алиной расстался., — тихо произнёс Вова. в шепоте прозвучала печаль, столь колючая и болезненная, что Семёнюк тут же замолк. он боялся, что эти слова ранят его вновь. молчит. почему? Вова не понимал этого равнодушия. молчание угнетало, казалось, что оно давит на голову тяжёлой гирей. Губанов положил руку на чужой лоб. опять это чувство жара.  — у тебя температура, — чужие глаза смотрели прямо в душу. Вова думал, что так бывает только в мемах, но вот они, голубые и кристаллически чистые, смотрят в углы грешной души. словно сканер, они считывали эмоции, и Лёша хмурился, когда Семёнюк опять думал о расставании. — я могу сказать только одно: отоспись сейчас и завтра мне всё расскажешь. я сейчас принесу таблетки. какой же ты балбес. Вова улыбнулся. может это странно, но Лешину руку не хотелось отпускать. она лечила его от странных мыслей, но нагоняла новые. и Семёнюк не знал какие из них были хуже. Лёша ушёл за градусником и жаропонижающим, а Вова укутался в чужом одеяле. чувство безопасности перевесило беспомощность. он лежит в кровати лучшего друга, наблюдая, как в кухоном ящике ищут нужные лекарства. сейчас звук часов, отстукивающих ритм, странно убаюкивал. глаза закрывались, будто кто-то специально опускал веки. последняя мысль этого дня была пугающе непривычной: «друга?»