Тебе весну вернет

      У Мирабель нет дара, это знает каждый в Энканто. Бруно бы рассмеялся в лицо этим людям. Он бы сказал им: «Слепцы, откройте ваши глаза!» Ей не нужен дар, чтобы сиять. Если Исабелла могла заставить цвести даже сухое дерево, то лишь в присутствии Мирабель он бы это заметил. Она сама по себе весна: юность и красота, миг между невинностью и искушенностью. А он… Бруно столько же, сколько Джульетте и Пеппе, но сам он чувствует себя древним, высохшим… Мертвым. И лишь рядом с ней внутри что-то оживает — далекое, забытое уже почти. Рядом с Мирабель хочется улыбаться. Хочется смотреть на мир так же, как и она — с восхищением, умением видеть во всем красоту, с надеждой и верой в чудеса. В какой момент он начал смотреть не вместе с ней, а на нее?..       В Энканто не так много книг — на самом деле, их преступно мало, и те, что есть — читаны и зачитаны до дыр. Все здесь выросли на одних и тех же страницах и знали содержание книг почти наизусть. В далеком своем детстве Бруно часто перечитывал Овидия и Гомера, каждый раз задерживаясь на одном и том же сюжете. Аид и Персефона — Плутон и Прозерпина. Когда-то давно, ему, самонадеянному, еще не потерявшему надежд, этот союз казался кощунством и мерзостью — настолько, что однажды он аккуратно заштриховал изображение Аида карандашом, вызвав волну гнева от матери. Возможно, это не самая лучшая идея — обижать древнего бога. Даже если он и был мифом.       Quod licet Pluto non licet Bruno.       Что дозволено богам, то не дозволено обычным людям. Бруно старается помнить об этом, но как же сложно было удержать собственные мысли — когда Мирабель так заливисто смеется, когда Мирабель танцует, словно истинное воплощение жизни, когда Мирабель подходит к нему, чтобы обнять, чтобы напомнить: «Tío Бруно, ты часть нашей семьи, ты нам нужен»…       Впереди еще один праздник, и Исабелла с удовольствием делает цветочные венки каждому члену семьи. Ему она дарит венок из асфоделиуса, и Бруно бы засмеялся от этой иронии, если бы следующей не была Мирабель. Исабелла поначалу создает ей венок из ромашек, но тут же взмахом руки превращает его в ничто.       — Не подходит, — задумчиво говорит Исабелла, а Мирабель разочарованно вздыхает.       — Начаруй мне какие-нибудь сорняки, — предлагает она с неловкой улыбкой, и Исабелла гневно фыркает, обнимая сестру       — И думать забудь! — она щелкает пальцами, озаренная идеей. — Знаю! Вот, вот это подойдет!       У Мирабель в волосах — нарциссы, и для Бруно это очередная пытка. Нежный, горько-сладкий, дурманящий аромат терзает его, словно звериные когти. А Мирабель все смотрит на него с немым вопросом в глазах. А что ответить? «Прости, sobrina, я случайно влюбился в тебя, как сумасшедший»? И Бруно только с улыбкой качает головой в ответ.       — Ты прекрасна, Мирабель.       Праздник сияет, оглушает многообразием голосов, красок и запахов, и Бруно очень скоро уходит — но не домой. Песочная башня кажется ему тюрьмой, а он и так почти всю жизнь прожил в заточении, и он уходит туда, к расколотой горе, к текущей Каньо Кристалес, чьи воды могут даровать счастье и здоровье… Он заходит в реку — в самом глубоком месте она едва доходит до середины его лодыжек, но очень скоро он находит «колодец» и без раздумий шагает в него, погружаясь по шею в прохладную воду. На секунду сердце замирает, и он почти готов умереть, но жизнь не спешит прерываться. Бруно выбирается из воды, мокрый, чуть дрожащий — что ж, будет вполне в его духе схлопотать воспаление легких от купания в реке, дарующей здоровье — и бредет к берегу. Садится на траву, не боясь за сохранность одежды и, откинувшись на спину, закрывает глаза.       Он не слышит ее шагов — только запах нарциссов. Мирабель подходит к нему, садится рядом, дотрагивается до лица нежными пальцами, и только тогда Бруно открывает глаза.       — Ты в порядке, tío Бруно? — спрашивает она с тревогой, и Бруно криво улыбается краем рта.       — В полном.       Я люблю тебя, mi vida. Какой уж тут порядок…       — И как водичка? — спрашивает она с лукавой улыбкой. Бруно машет рукой.       — Прекрасная. Очень… освежает.       Ему стоило быть осмотрительнее — потому что Мирабель тут же вскакивает на ноги и бежит к реке. Бруно требуется три секунды, чтобы осознать это, и еще пять секунд, чтобы сорваться с места — и это непозволительно долго. Мирабель кружится посреди реки, подол ее платья уже мокрый, а нарциссы в волосах похожи на упавшие звезды. Она ловит Бруно за руки, и они вдвоем кружатся — и хотя он уверен, что кто-то из них поскользнется на камнях, покрытых водорослями, он не может удержаться от смеха.       Его комната изменилась, теперь за песочным водопадом — каменная лестница, ведущая в пустыню под звездным небом. Собственная спальня прячется в скале, по которой вьется лестница, и Бруно она кажется гораздо уютней, чем раньше. Однажды Мирабель приходит к нему с гранатом в руках. Круглый, пурпурно-красный, словно сердце, он лежит на тарелке, рядом — небольшой нож, и Бруно очень хочется зажмуриться. А еще — искренне попросить прощения у Аида.       — Почистишь? — Мирабель осторожно ступает по песку, стараясь не уронить нож. — Я бы, конечно, и папу попросила, но… зная его — все закончится отрезанным пальцем.       Бруно кивает. Да, нужно говорить про Агустина, про Джульетту, про семью — это безопасные темы. Он берет в руки гранат и нож, задумчиво говорит:       — Я слышал, есть способ его чистить так, что ни одно зернышко не лопнет и не упадет. Увы, я этим способом не владею.       Мирабель тихо смеется, садясь рядом, и Бруно надрезает кожуру. На пальцы капает красным, и он слизывает сок — и ловит ее взгляд.       Интересно, а как бы звучал миф, если бы Персефона сама спустилась в царство мрачного Аида и отказалась оттуда уходить?       — Хорошо, что мы теперь можем общаться с внешним миром, — говорит Бруно, поспешно отводя глаза и сосредотачиваясь на гранате. Разделяет его на две половинки, откладывает одну в сторону, стараясь, чтобы песок не попал на блестящие, темно-красные зерна, и начинает аккуратно чистить вторую. Зернышки падают в тарелку, словно капли крови. — Все-таки, еще немного, и начались бы разные трудности, вроде кро…       Да, идеально, говорить о кровосмешении. Здесь и сейчас.       — …вавых распрей из-за того, что чьи-то дедушки поссорились из-за участка на кукурузном поле.       Бруно чувствует себя почти героем — выкрутился из нелегкой ситуации, да еще и так изящно. Мирабель задумчиво кивает:       — А еще это значит, что можно уехать отсюда. Увидеть что-то новое, встретить кого-то нового.       Зерно граната лопается у него в пальцах, и Бруно тянет руку ко рту — терпкий, сладко-кислый вкус идеально подходит к тому темному чувству, что шевелится внутри. Мирабель хочет уехать отсюда — и это хорошо. Это идеально. Она достойна большего и лучшего, чем город, где все друг друга знают, где почти нет парней ее возраста.       Он старательно убеждает себя в этом, глядя, как Мирабель набирает очищенные зерна себе в руку и закидывает их в рот. Жмурится от кислинки, тихонько мычит под нос от сладости, облизывает губы — и Бруно быстро наклоняет голову, стараясь смотреть только на гранат.       Они болтают обо всем — о новых возможностях, о теленовеллах (никаких тетушек с амнезией, только не это), крысах, звездах… Бруно с удивлением глядит на пустую тарелку и устало смеется.       — Хитрюга. Ты меня отвлекла и сама съела весь гранат! — он кладет нож на пустую посуду. Мирабель вдруг наклоняет голову, и улыбка — странная, тонкая, словно полумесяц, скользит по ее губам.       — Не весь.       Мирабель протягивает ладонь — на ней, словно капельки крови блестят семь зернышек. Бруно смотрит на них, поднимает взгляд к лицу, и замирает, видя ответ в ее глазах.       Она знает.       В конце концов, в Энканто очень мало книг. И все они читали одни и те же страницы.       Медленно он наклоняется, губами собирая гранатовые зерна с ее ладони, случайно — случайно ли? — касаясь языком ее кожи. У Мирабель вырывается тихий вздох, и Бруно выпрямляется, все еще чувствуя ее вкус, смешанный с терпкостью граната.       — Ты хочешь еще? — спрашивает Мирабель, и Бруно, будто зачарованный, кивает. Она подается вперед, неловко касается губами его губ, и он чувствует гранатовый вкус на ее языке. Они целуются, с каждой секундой смелея все больше, но их тела не двигаются, потому что каждый понимает, что любое движение станет началом конца. Бруно отстраняется первым. Мирабель смотрит на него, дышит часто, на щеках — темный румянец, губы чуть припухли, и цветом они не уступают гранатовому соку — и Бруно знает, что и сам выглядит не лучше. Он поднимается на ноги, благодаря небеса за то, что его пончо достаточно длинное. Бруно протягивает руку и Мирабель хватается за его ладонь, поднимаясь следом. Он провожает ее до двери, и потом сидит на полу, привалившись спиной к теплому дереву и пытается понять: что, черт побери, они только что натворили.       Она приходит к нему в ночь перед свадьбой Долорес. Небо за стенами Каситы прорезают молнии, сменяющиеся снегопадом — Пеппа волнуется за церемонию своей дочери, и Бруно уже почти решил никуда завтра не идти. Когда он видит Мирабель на пороге своей спальни, единственная мысль, которая вертится у него в голове: «И ты, Касита?!» Он знает, что запирал дверь в свою комнату — но, видимо, будущая хозяйка дома обладает неограниченными правами с точки зрения Каситы.       — Мирабель, — Бруно подходит к ней, и только тогда замечает мелкую дрожь, которая сотрясает ее тело. — Что произошло?       Мирабель горько смеется, неловко взмахивая руками, обводя все вокруг.       — Вот это произошло. Ты. Я. Все сложно.       Куда уж сложнее: он все еще помнит ее вкус, он ощущает его почти каждую ночь — и просыпается возбужденным, будто подросток на пике созревания. Бруно пытается подобрать нужные слова, но ораторское искусство всегда было для него непролазными джунглями. Да и актерский дар у него скорее воображаемый — тут не помогут ни Эрнандо, ни Хорхе.       Мирабель делает шаг вперед, упираясь лбом в его подбородок, обвивает руками шею. Он знает, что должен отвести ее руки в сторону. Сказать ей: «Мы не должны этого делать. Мы не герои из моей теленовеллы или греческой трагедии». Но вместо этого он обнимает ее в ответ, чувствуя, как внутри с тихим треском лопаются стены, которые он построил сам для себя.       Эту ночь они проводят вдвоем, доводя друг друга до исступления ласками, которые становятся все более смелыми с каждой секундой, проведенной рядом. Бруно не уверен, что сможет удержаться и в следующий раз; а он уверен, что следующий раз обязательно будет. В конце концов, он ведь видит будущее.       Это длится полгода: ее ночные визиты, их любовь и нежность друг для друга, эти минуты, когда они лежат, переплетаясь руками и ногами. А потом гремит гром.       Энканто заметает снегом и заливает проливным дождем, когда Бруно покидает город. Он едва ли замечает ярость стихии, на щеке горит пощечина, которую ему отвесила Джульетта. Счастье, что Агустина держал Мариано, иначе бы у Бруно был бы сломан нос… по меньшей мере.       Бруно подозревает, что их мог заметить Камило. А может, Луиза, или Долорес, или даже малыш Антонио — как бы они ни старались сохранить все в тайне, от такой семьи, как эта, долго ничего не утаить. Он спускается по горной тропе, смешивается с группой туристов, вместе с ними доходит до небольшого городка. В туристический сезон там всегда нужны лишние руки, а Бруно хорош в строительстве… И, особенно, в шпаклевке. Ему удается снять комнату, по вечерам он пишет очередную теленовеллу о запретной любви, но единственная, кто владеет его мыслями — это Мирабель. Он гадает, как она там, но в будущее не заглядывает: сложно объяснить соседям, что это за зеленое свечение будет исходить из его комнаты. Без нее весь мир кажется безжизненным и мертвым, и когда он видит ее на пороге дома, где живет, Бруно кажется, что он сошел с ума. Но она реальна, и Бруно убеждается в этом, когда Мирабель бросается ему на шею, заливаясь счастливым смехом. Он убеждается в этом ночью, когда она стонет его имя, а он покрывает поцелуями каждый дюйм ее тела.       Следующие пять месяцев кажутся ему пронизанными солнцем. Он меняет работу — теперь Бруно совладелец магазина, он покупает небольшой домик, как раз для двоих, и никому в городе нет дела до того, с кем он живет и какая у них разница в возрасте. Мирабель и Бруно вместе приходят к городскому судье, тот выслушивает их объяснения (частично даже правдивые) и спустя пять дней у них на руках — свидетельство о браке, а на безымянных пальцах — золотые кольца. В этот вечер Мирабель с хитрой улыбкой достает из своей сумочки гранат — и очень скоро они забывают про него, опьяненные любовью и свалившимся на них счастьем.       В начале осени к ним в гости приходит Камило, и Бруно следит за ним. Поначалу племяннику явно неловко — от него не ускользают ни кольца, ни те мелочи, которые появляются у тех, кто живет не как соседи, а как семья. Но, к его чести, Камило довольно быстро берет себя в руки и обращается к Мирабель:       — Слушай… Тебе нужно вернуться в Энканто.       — Зачем? Моя семья здесь, — Мирабель садится ближе к Бруно, и он берет ее за руку, чувствуя, какие у нее ледяные пальцы. Камило вздыхает, отводит глаза… и наконец выпаливает:       — Дар твоей мамы почти не работает с того дня, как ты ушла. У моей мамы постоянно грозовое облако над головой, Антонио рыдает и не говорит ни с кем, кроме своих зверей. Абуэла… очень плоха. Мирабель, пожалуйста…       — Мы вернемся вдвоем, — сухо бросает Мирабель, но Бруно чувствует, как дрожат ее пальцы, как частит сердце, и вмешивается в разговор:       — А и правда, почему бы тебе не навестить семью? Знаешь, думаю… тебе и в городе рады будут. Сесилия, Алехандра и Хуанчес так уж точно.       — А ты? — Мирабель отворачивается от Камило и смотрит ему в глаза. Бруно улыбается, проводя ладонью по ее щеке — и ему плевать, что там себе думает Камило обо всем этом.       — Справлюсь, — отвечает он, и Мирабель кивает.       Ее нет почти четыре месяца, и когда она возвращается, принося с собой запах весны, Бруно кажется, что он оживает. В руках у нее букет нарциссов, наверняка созданный Исабеллой, а у него — гранат, который он купил, подчиняясь зову интуиции.       — Если вдруг мы решим завести собаку… — задумчиво говорит Мирабель, устроившись на его плече. За окном тихо шуршит дождь, но у него на душе светло и ясно. — Назовем его Кербером?       — Обязательно, — соглашается Бруно.