поделим пополам

      — Иди на хуй, Осаму.       Серое небо, которое по своему виду обещает нехилый ливень, уже начинает плакать маленькими каплями, которые разбиваются на холодной плитке балкона. Эти дождливые капли и на высушенном солнцем асфальте разбиваются, как человек падающий с десятого этажа и разваливающийся на мясо, кости, литры крови и органы.       Осаму стоит сейчас на восьмом.       Его карие глаза на мокром месте. Он смотрит сначала на свои босые стопы, которые тоже становятся мокрыми из-за дождя и, вдобавок, мёрзнут на плитке, а потом смотрит вдаль, затягиваясь в очередной раз. Фильтр сигареты покусан, а бледные пальцы зажимают его сильнее, чем нужно.       Не потому что Осаму может похвастаться своей силой. Вовсе нет. Потому что Осаму сегодня в особенно паршивом настроении. На душе так тошно, что ему кажется — его сейчас вырвет на самом деле. На эту тупую балконную плитку или серый асфальт.       Осаму прокусывает свою губу собственным острым нижним клыком, не издавая ни единого звука. Во рту появляется привычный вкус ржавчины, заставляющий закрыть глаза. Голова слегка кружится, в ней безбожно гудит и жужжит, и парень едва выдерживает равновесие, стоя на своих двух ногах.       Дазай так и стоит: под ливнем, с тлеющей сигаретой в пальцах и, без особых усилий, прокушенной губой. С, наверняка, поднятым давлением и пониженым гемоглобином.       И с передозировкой, которая бегает за ним как верная собака за хозяином.       Только Осаму ей не хозяин, а она не верная собака для него.

— Понимаешь, когда ты долбишь кокаин ежедневно, ты уже ни о чём не думаешь. И ничего не чувствуешь. — Это залог твоего успеха? — Это залог моего выживания в этой квартире.

      Он усмехается. Новая затяжка — и покусанный фильтр сигареты в крови. Новая затяжка — и Осаму хрипло откашливается, стряхивая пальцем пепел в пепельницу, где этот же пепел и бычки уже смешались с дождевой водой. Нужно это вылить, но… зачем? Пусть и стоит так дальше.       Чуя уберёт.       Молния бьёт по небу так же сильно, как Чуя бьёт Дазая по позвоночнику каждый раз.       Дазай выдыхает.       И что он в нём такого нашёл? Что хорошего в этих голубых глазах, рыжих, почти огненных, волосах, этой дурацкой шляпе?… Осаму эту шляпу никогда не любил. Что хорошего в этих губах, которые выплёвывают яд в сторону Осаму? Каждый день. Каждый, божий, день он слышит оскорбительные слова в свою сторону.       И всё же, солёная слеза выбивается из уголка глаза, заставляя Дазая шмыгнуть носом. Очередная затяжка этой чёртовой сигаретой: «когда я начал курить вообще?».       И в чём я, собственно, виноват?       Ох, а он виноват.       Ещё как виноват.       Дождевая вода стекает по чужим коричневым волосам, которые уже неделю не были мыты, вниз по шее, оставаясь разводами на и так мокрой и прилипшей к телу футболке. Вся одежда из-за ливня намокла, а босые стопы продолжают стоять на холодной плитке и, в плюс ко всему этому, в луже такой же холодной воды.       Первый раскат грома заставляет снова закашляться, жмуря глаза от текущей по лицу воды. Кашель хриплый, но с ноткой усмешки. Дазай улыбается, когда видит, как молния вновь разрезает небо, прямо как он разрезал свои вены две недели назад. Он ладонью пытается избавиться от воды на лице, зачёсывает пятернёй свои волосы назад, открывая вид на своё лицо. Очень сильно уставшее лицо. Огромные синяки под глазами кричат о недосыпе и пересыпе, красные белки глаз кричат о…       Хах.       Второй раскат грома заглушает звук хлопнувшей входной двери. Осаму не слышал этого, поэтому так и продолжает стоять на холодном балконе, под органическим душем. Он кидает, потушенный дождём, окурок в пепельницу, где он начинает плавать по поверхности воды. Футболка совсем прилипла к телу, как и шорты. Шатен кривит лицо в недовольстве из-за липкого ощущения на коже.       — ОСАМУ!       Дазай прикрывает глаза.       Волнуется? Пусть поволнуется.       Шатен закрывает лицо обеими ладонями, наклоняя голову вниз. Падающий дождь действует на нервы, заставляя съёжится и потрясти головой, размахивая капли воды в разные стороны. Он как бездомная собака, гуляющая под этим ливнем и даже не ищущая укрытия. Голова пульсирует от боли. Шатен раздражённо открывает дверь балкона и заходит внутрь спальни, хлопая дверью.       Он едва не спотыкается об свои вещи, валяющиеся везде и всюду. В данном случае, это были старые туфли, покрытые толстым слоем пыли.       Во всей квартире творится полнейший бардак.       У шкафа валяется кучка грязного постельного белья, а сбоку неё — кучка нижнего белья, носки. По середине комнаты валяется жгут, пустые упаковки от бинтов и пластырей. На старом ковре полно пыли и крошек от какой-то еды, у кровати валяются пустые бутылки от воды и пива. А на кухне стоят пустые бутылки от вина и виски. На самой кровати сейчас валяется скомканное в тысячу раз одеяло, а простыня свисает одним концом с кровати, дотрагиваясь до пола. Наволочка подушки, на которой спит Дазай, запачкана кровью, которая у него вытекает из носа во время отходняка. Её нужно было бы уже снять. И бросить в ту кучу у шкафа. Под столом стоит старый тазик серого цвета, у которого сверху отломан кусочек. Чуть дальше, под тем же столом, стоит мусорное ведро, из которого уже через верх выпадает мусор: перепачканные кровью салфетки, старые пластыри, марли и порванные бинты.       Накахара уже давно забил огромный болт на уборку в этой квартире, потому что если он всё уберёт — шатен перевернёт всё вновь и, вдобавок, начнёт драку, в которой, естественно, проиграет.       Чую разозлить ещё проще, чем Дазая после наркоты.       Особенно если его злит именно сам Дазай.       Чуя врывается в спальню, включая свет и смотря на недовольного Дазая, стоящего у дверей балкона: с него на пол льётся холодная, дождевая вода, а волосы из-за неё ещё сильнее вьются. Накахара облегчённо вздыхает, а потом злится, подходя ближе.       — Быстро иди в тёплый душ, ты ведь простынешь, — произносит рыжий не из плохих намерений, пусть и зол сейчас.       Дазай качает головой.       — Разделишь со мной пополам и мы пойдём туда вместе, — решительно произносит он, уже отпихивая от себя Накахару одной рукой.       Но голубоглазый хватает его за запястье, вынуждая остановится. Дазай смотрит на него свирепым взглядом, сжимая свободную руку в кулак. На лоб снова спала чёлка и парень сейчас выглядит явным психопатом, а не усталым парнем, как выглядел до.       — Осаму, нет.       — Осаму, да, — отвечает ему шатен, выдёргивая руку из чужой и опуская её вдоль своего длинного и худощавого тела. Они смотрят друг другу в глаза, и Чуя замечает один расширенный зрачок в карих. Рыжий с жалостью смотрит на парня, а потом отворачивается. — Ты сделаешь это. Ты всегда это делал, — говорит он слегка дрожащим голосом, подходя к письменному столу. Рука тянется к ящику.       Нужен ли этот стол для работы? Нет, Дазаю для этого не нужен.       — Я могу и без этого, — хрипло говорит Накахара, скрещивая руки на груди, показывая своё недовольство.       — Не можешь, — рявкает Осаму, стукнув по столу кулаком. Чуя в злости надламывает брови, смотря на парня сквозь рыжую чёлку и, понимает, что он, всё же, прав.       Он уже не может.       Шатен сглатывает давящий ком в горле и возвращается к своему занятию. Он открывает ящик, поднимает дно и подхватывает дрожащими пальцами небольшой пакетик.       У Накахары руки чешутся: хочется зарядить кулаком в эту морду, чтобы навсегда позабыла, что значит эта разновидная дурь. Ему хочется встряхнуть Осаму, хочется встряхнуть себя, лишь бы не жить такой дерьмовой жизнью больше никогда.       Пакетик с белым порошком остается лежать на столе. Осаму сглатывает слюну, вытаскивает блестящее лезвие из пачки, кидает мимолётный взгляд на грызущего губы Чую, и хрипит:       — Возьми купюру, Чуя.       Накахара вопросительно поднимает бровь.       — Твоя где?       — Сделала благое дело, — прошипел он, опять посмотрев обезумевшим взглядом на парня. — Отдал бездомным детям.       Рот Осаму открывается, чтобы высказать пару ласковых слов в сторону Накахары вновь, но голубоглазый цыкает и уходит в прихожую. Дазай опускает взгляд в пол, кивнув.       Шатен высыпает порошок на стол, перед этим протерев его ладонью, чтобы пыль упала на пол. Измельчает его лезвием, с огромным интересом наблюдая за этим. Взгляд цепляет каждую частичку порошка, а пальцы сжимают лезвие и измельчают так, что на столе остаются белые царапинки. Каждый раз как в первый. Он разделяет порошок на дорожки, облизывая свои губы, а потом слышит, как возвращается Чуя, уже скрутив купюру в трубочку.       — Их всего шесть. Три твои? — хрипло произносит Осаму, прокашливаясь в кулак. Сам не уверен, зачем спросил, если это и так очевидно. Лезвие падает на стол ненужным, на данный момент, барахлом. — Кто первый?       Чуя отодвигает парня за плечо, наклоняясь.       А шатен, в свою очередь, хватает его за шею, приближаясь к его лицу, чтобы прошептать:       — Я тебя ненавижу, ты помнишь?       Их взгляды сталкиваются и ударяются друг о друга. Бьют, как гром за окном. Чуя дерзко усмехается, оставляя купюру на столе и зарываясь ладонью в чужие мокрые волосы. Он с силой их тянет, отодвигая чужое лицо от своего, а потом шепчет:       — Я тебя сильнее ненавижу, сукин сын.       Пальцы отпускают чужие волосы и вновь сжимают купюру. Слёзы на глазах Осаму застывают, но Накахара не обращает на это внимания. Хочет плакать — пусть поплачет.       Легче ему не станет.       Кокаин летит в ноздрю с характерным звуком. Чуя жмурится, делает глубокий вдох через нос и откидывает голову назад. Осаму, стоя сбоку, говорит: «у тебя ещё две», а Чуя ему отвечает злым: «заткни свой поганый рот».       Вторая дорожка летит как по маслу. Чуя сначала жмурится чуть сильнее, а потом открывает глаза, перед которыми всё начинает плыть. Он моргает медленно, облизывает губы, а потом поворачивает голову к Осаму, смотря прямо в глаза и втягивая носом третью дорожку. Его зрачки расширяются до невозможного, на что Осаму невольно засматривается, облизывая пересохшие губы.       В голове начинает приятно шуметь и Чуя выравнивается, похрустев шеей. Облизывает губы, растирает нос, откидывает голову назад вновь и улыбается.       — Твоя очередь, Саму.       Шатен морщится. Сам хватает купюру и наклоняется к дорожкам, втягивая их без особого усердия. Это так привычно и так обычно, что он начинает расслабленно улыбаться сразу же после первой. После второй — начинает щурить глаза, а после третьей…       А после третьей у него стекают слёзы по бледным щекам и он выпрямляется, посмотрев на Чую.       И, чёрт его знает. Настоящие чувства, они у тебя тогда, когда ты не под наркотиками, когда у тебя токсикоз начинается только от ощущения собственной жизни, и когда ты вечно ходишь злой? Или же, когда у тебя жжётся нос, расширенные зрачки мерцают нездорово, сердце бьётся до бешеного быстро и давление повышается в разы сильнее?       Ни Дазай, ни Накахара — не знают ответа.       Когда они начали встречаться, такого не было. Ни этого паршивого кокаина, ни других видов этой манящей дури, которая из Осаму не человека слепила, а куклу из непонятного теста. Не дрожжевого и не песочного.       Накахара не знает, правильно ли они делают.       Накахара не знает, неправильно ли они делают.       Но, что одно ясно, так это точно — они не расстанутся. Они будут жить в этой до ужаса страшной, грязной и тесной квартире, которая пропахла никотином, валерьянкой и сексом. В которой в воздухе витает злость и ненависть днём, а ночью — страсть, обожание и… любовь?…       Будут вместе идти рука об руку, пусть будут и драки, и слёзы, и крики.       Они до самой смерти будут вместе.       По крайней мере, так обещал Осаму. Чуя это, с блестящими глазами, поддержал.       Осаму озлоблен после наркотиков всегда, а Чую же, наоборот, не беспокоит ничего. Его не берёт так сильно, как Осаму. У него сушняк, а Чуя бодр, будто проспал все сутки не просыпаясь, крепким и здоровым сном. Дазай от дискомфорта стонет, лежа на кровати и глотая воду литрами, а Чуя, наоборот, едет на работу с кофе в термосе.       Чуя не видит, чем занимается Осаму, когда он работает. Хотя, с бардака в квартире, очень даже можно понять.       Пьёт, курит. Нюхает. Колется. Блюёт. Плачет.       С небольшой дыры в стене рыжий понял, что Осаму стукнул в неё со всей дури. В принципе, он даже ходил с опухшей рукой, не решаясь идти в больницу.       И Чуе, в принципе, понятно, почему.

Кричит.

      Потому что это объясняет приходившая к Чуе соседка, которая жаловалась на шатена. Дазай же, ей дверь не отпирал, а потом кричал на Накахару, мол, ты для чего ей открыл?       Осаму хватает рыжего за запястье, утаскивая из спальни. Голубоглазый плетётся за ним, наступая на всякий мусор. Иногда он мысленно благодарит Осаму за то, что он не разбрасывает иглы по пыльному полу.       Дверь от ванной комнаты хлопает. Здесь нет какой-нибудь большой ванной с эффектом джакузи, но есть старый душ, с потрёпанной шторкой. Есть такой же старый туалет и раковина, в которой можно помыть руки и почистить зубы. Она испачкана пылью, которая прилипла к каплям воды, на ней много разводов от неё же, зубной пасты или крови. Над ней висит заляпанное водой зеркало, которое внизу треснуло паутинкой.       Одежда падает ненужными тряпками на стиральную машину, которая работала, наверное, две недели назад. Если не больше. Осаму смотрит на парня сквозь чёлку коричневых волос, облизывает губы и запихивает его в душ, заходя следом.       Губы впиваются в чужие, целуя. До невозможного худые и израненные руки падают на чужие сильные плечи, окольцовывая шею, а сильные и тёплые ладони Накахары сжимают чужую талию. Язык Осаму лижет чужой, зубы кусают губы. Дыхание сбивается, сердца обоих бьются очень быстро, почти в унисон. Чуя нащупывает и открывает кран, пуская воду. Вода из смесителя льётся ледяная, её капли попадают на их босые стопы, заставляя отодвигать их в сторону. Чуя отстраняется, поворачивается, чтобы дотянуться до переключателя на душ, а Осаму наблюдает за этим из под полуопущенных ресниц. Ладонь Накахары впивается в чужой бок, на котором виднеются линии рёбер, а губы возвращаются к чужим, целуя снова.       Тёплая вода начинает литься на их головы и теперь они жмурятся, сминая губы друг друга в медленном, но чувственном поцелуе. Осаму едва слышно выдыхает через нос, отстраняясь и облизывая чужой уголок губ. Накахара открывает голубые глаза, прижимается своими бёдрами к чужим и трётся членом об Дазая. Шатен издаёт шумный вздох, чувствуя тепло внутри. Его тахикардия звучит звоном в ушах, а льющаяся вода на голову заставляет волосы прилипать к лицу.       Осаму опускается на колени, смотря в глаза Чуи. Тот моргает едва-едва, рот раскрывает, вдыхая горячий воздух ванной комнаты. Шатен дотрагивается к чужому члену, проводя рукой вверх-вниз, а потом улыбается разбито, смотря своими стеклянными глазами на парня. Вода попадает в них, но он не жмурится и не закрывает их, вбирая член в рот, до самого основания. Чуя откидывает голову назад, ударяясь затылком о плитку, жмурясь и тихо выдыхая, толкнувшись вперёд. Перед закрытыми глазами мерцают разноцветные круги, а в голове гудит, будто дует сильный ветер. Он зарывается рукой в чужие мокрые волосы, толкается сам и держит голову Дазая на месте, не разрешая толком двигаться. Тот не дышит по собственной воле, лишь изредка вдыхает носом воду, которая добавляет больше жжения в нём. Худые ладони держатся за ляжки Чуи. Включенный душ заглушает пошлые хлюпы и шлепки мошонки об подбородок.       В голове Дазая — пустота, там стало тихо и мыслей никаких нет. В глазах — желание, похоть.       Осаму жаждет Чую так же сильно, как и Чуя — его.       Голубоглазый грубо оттягивает шатена за волосы, заставляя того посмотреть в свои глаза. Он свободной рукой держит свой твёрдый член у основания, постукивая им же по чужим мягким губам. Осаму хрипло выдыхает.       — У меня затекли ноги, помоги встать, — звучит жалобно. В иной ситуации, Чуя бы оставил его и даже не подошёл. Сказал бы, что пройдёт, просто нужно подождать.       А как долго нужно ждать?       Сильные руки поднимают несчастного, взяв под мышки. Осаму улыбается, впиваясь пальцами в чужие плечи и прижимаясь спиной к мокрой плитке. Чуя целует его в скулу, а потом в шею, придерживая за талию. Крепко.       — Чу-уя, — тянет Осаму, царапая ногтями мокрое плечо. — Чуя, Чуя…       Накахара отстраняется, подняв голову. Глаза Осаму нездорово блестят, а в расширенных зрачках виднеется отражение Чуи.       — Что? — спрашивает он, чувствуя, как шатен дрожит.       Кареглазый улыбается, едва ли не сползая по стене вниз. Тело настолько расслаблено, что губы сами по себе растягиваются в улыбку, а глаза то жмурятся, то закрываются. Взгляд расплывчатый, а движения то быстрые, то медленные.       — Ничего, — тихо прошептал он. — Мне просто нравится твоё имя, — проговорил он, дотрагиваясь до чужой щеки кончиками мокрых пальцев. — Чувствуешь? У меня даже ноги от чувств дрожат.       Чуя усмехается, качнув головой.

***

      Они выходят из ванной комнаты мокрые, потому что даже не потрудились достать полотенца.       Да и в этом бардаке нет смысла их искать.       И, в принципе, нет смысла их искать сейчас.       Они вваливаются в спальню целуясь. Дазай едва не спотыкается об какой-то мусор — нет времени смотреть под ноги — утащив рыжего за собой. Чуя шлёпает его по ляжке, заставляя того игриво посмотреть в глаза и укусить за кончик носа. Выдохнув, Чуя толкает Осаму в грудь и тот падает на кровать. По комнате разносится скрипучий звук старых пружин. Накахара цыкает, скидывает скомканное одеяло на пол и нависает над парнем, смотря в глаза.       В глазах друг друга — их отражения. И эти до невозможного расширенные зрачки — бездны, утягивающие друг друга в ад.       Осаму усмехается, закусывая свою губу. Он пальцами идёт вверх по животу, стискивая ими сосок Накахары. Последний облизывается, раздвигая одной рукой чужие длинные ноги в стороны. Они худые, бледные, израненные, но всё ещё такие красивые. Для Чуи они всегда были красивыми. Как и сам Дазай. Всегда-всегда.       Шатен раскрывает рот, в попытке что-то произнести, но когда рука Чуи укладывается на ягодицу, закрывает его, отворачивая голову в сторону.       — Чего? — хрипит Накахара, сжав чужое бедро.       Осаму глубоко вдохнул и втянул, и без того худой, живот. Глаза Чуи скользнули по нему, а потом вернули взгляд на чужое лицо.       — Ты будешь меня растягивать? — сиплым голосом спросил Осаму, а потом откашлялся. — Мы ведь трахались вчера.       — Мы не трахались вчера, — ответил Накахара, мазнув губами по чужой шее. На ней есть небольшой шрам от верёвки, на которой шатен пытался повеситься прямо в этой комнате. — И заткни свой рот.       Осаму издал смешок.       — Ты вновь меня затыкаешь? — стеклянно-карие глаза впились взглядом в рыжую макушку. Чуя не отстранился от бледного живота. — Почему? — и голос вновь стал сиплым. Осаму не может откашляться, поэтому даже не пытается. Лишь облизывает сухие губы, моргая.       Накахара не отвечает, кусая кожу живота. Гладит по ногам, лижет по чистой коже, ошпаривает её горячим дыханием.       — Я не люблю когда ты командуешь, — прохрипел он, трогая пальцами колечко мышц Дазая. Тот вдохнул, сжав старую простыню. Чуя потянулся к тумбочке, в которой обычно, всегда, есть смазка.       — Ты и меня не любишь в целом, — Осаму раздвинул ноги шире и выгнул спину, когда Чуя поместил в него сразу два, мокрых от смазки, пальца.       — А ты — меня, — спокойно ответил Чуя, разводя пальцы на манер ножниц. Дазай издал смешок, а потом посмотрел на парня из под прикрытых век.       Чуя выглядит, и всегда выглядел, хорошо. У него сильное, но не перекаченное, тело, здорового цвета. И волосы у него всегда чистые, и взгляд голубых глаз здоровым блеском мерцает. Даже когда под кокаином. Сейчас.       Накахара поднимает взгляд на Дазая. Снова их взгляды сталкиваются, как две машины врезаются друг в друга. Кажется, даже слышно звук аварии: вот осыпаются стёкла, вот сейчас звучит сигнализация, двери хлопнули. Орут полицейские сирены, сигналят машины.       Дазай шумно вздыхает, едва ли не давясь собственным тихим стоном.       — Двух часов тебе хватит? — спросил Накахара, начиная двигать пальцами чуть быстрее, резче.       — Будто я не смогу продлить их до четырёх, — проговорил он, пытаясь раздвинуть ноги ещё шире.       Всё для Чуи. Все его старания — для Чуи.       — Будто я тебе разрешу, — Накахара стрельнул в Осаму злым взглядом, который заставляет бёдра дрожать.       — Будто я буду спрашивать и просить у тебя разрешения.       Накахара грозно рычит, вытаскивая пальцы. От чувства пустоты у Дазая корчится лицо в недовольстве. Он смотрит на то, как Чуя льёт смазку на свой член, как льёт её на промежность Дазая, растирая, а потом громко выдыхает, когда голубоглазый заполняет его своим членом до самого основания, со шлепком мошонки.       — Не болит?       Дазай смотрит на него, улыбаясь. Чуя засматривается на эту красиво-кривую улыбку, на эти растянутые сухие, потрескавшиеся розоватые губы и блестящие глаза. На ровный ряд слегка пожелтевших зубов и поднятых вверх тонких тёмных бровей.       — Болит, но не там.       Взгляд Чуи — сплошная жалость. Дазай коротко смеётся, а потом тихо шипит, ухватываясь за чужую руку.       — Можешь ещё раз так сделать? — спрашивает он, потянув парня на себя.       Чуя толкнулся вновь. Из красивых уст снова слетело шипение, а потом почти неслышимый скулёж.       — Ха-а, — шатен снова потянул на себя парня, заставляя того не удержать равновесие и упасть.       — Блять, Осаму, — прошипел Чуя, ударившись об чужую ключицу подбородком, но шатен заткнул его своими губами, целуя.       Поцелуй резкий, нечёткий. Дазай пошло вылизывает чужой рот, давит ногами на чужую поясницу, когда Чуя начинает двигаться. По комнате разносятся шлепки, вздохи и выдохи, чмоканья и тихие стоны. Карие глаза закатываются в наслаждении, руки сжимают простыню и чужие плечи, оставляя там красные пятна.       Осаму стонет Чуе в губы, заставляя того несдержанно выдыхать горячий воздух, сжимая простынь у плеч Дазая. В голове до ужасного шумит и звенит и от этого голос хрипит, глаза стекленеют, осматривая тело под собой. Накахара стонет, касаясь чужого бока с большим шрамом, и падает лбом в чужую грудь, слушая смех Осаму.       — Нравится?       Толчки ускоряются, выбивая воздух из чужих лёгких. Осаму в любую секунду может задохнуться. Горячий воздух комнаты тяжело давит на тело и мозг, не разрешая нормально соображать.       — Это я у тебя должен спросить, Осаму.       Шатен мычит что-то невнятное, закрывая глаза. В животе происходит какая-то оживлённая дискотека бабочек, которые, скорее всего, восстали из мёртвых. У них кусочки крыльев отламываются и спадают пеплом в море из крови, растворяясь так же, как и сахар в чае. Это чувство щекочет лёгкие, провоцируя на долгий кашель. Это чувство переворачивает органы в животе с ног на голову, отдаваясь болезненным ощущением по всему телу. В другой ситуации — это спровоцировало бы токсикоз.       В этой ситуации — это, почему-то, приятно.       Осаму кривит рот из-за резкого толчка, а потом одобрительно мычит, царапнув чужую спину короткими ногтями. Красные полосы слегка кровоточат и Осаму даже чувствует маленькие-маленькие частички чужой кожи под своими ногтями.       Любовь — это нездоровая болезнь, которая с каждым днём — минутой — развивается быстрее и быстрее. Быстрее, чем развивается рак или самая страшная смертельная болезнь.       Любовь для Осаму пару лет назад пахла виски и вином в тёплом ресторане, свежими цветами, лёгким табаком сигарет Накахары и мятной жвачкой. Так же и для Чуи. А сейчас?       А сейчас любовь для них пахнет долбящим нос кокаином, диким сексом и болью. Страданием и страстью, свежим воздухом после дождя и дымом сигарет с покусанным фильтром: и почему Осаму грызёт его в каждый раз? Их любовь пахнет валерьянкой и стынущим кофе, стоящим на подоконнике кухни у открытого окна. Пахнет кровью из носа и разбитой губы, пахнет бинтами и спиртным. И она пахнет солёными слезами. И Осаму, и Чуи.       Они оба плачут каждый день.       Любовь — расстройство, губящее миллионы, миллиарды, людей.       Осаму громко стонет чужое имя, выгибая спину почти с хрустом.       — Нравится?       Дазай под ним извивается, прикрывая карие глаза. Кусает свою прокушенную губу, до синяков сжимает чужие плечи и рвёт простыню, едва ли не крича от удовольствия, растекающегося сладкой негой внутри бледного тела.       — Нравится, Чуя.       Накахара опускается к его розовому соску, облизывая и втягивая его в рот. Дазай хнычет и облизывает сухие губы, зарываясь руками в рыжие волосы.       — И мне нравится, Осаму, — прошептал в чужую грудь он, вырисовывая языком непонятный узор.       Осаму бы хотел видеть там вырезанные иероглифы имени Чуи.       — Чуя-я, Чу-уя, — выдыхает он, смотря в голубые глаза. Они затягивают в глубь тихого океана, заставляя хлебать солёную воду. — Тихий океан ведь не тихий, да? — произносит он вслух, замечая изменения на красивом лице. Недопонимание, беспокойство.       Так же и твои глаза, не тихие совсем. Они не кричат, они орут о боли, заставляя корчится в муках от этого громкого звука. И слёзы твои, как вода эта, океанская. Такие же солёные, будто я всю соль из солонки насыпал на свой язык.       — Чуя, — хрипло выговаривает Осаму, хотя прижаться к чужому телу ближе, сильнее.

Надёжнее.

      — Чуя.       Дазай смеётся. И этот смех звучит разбитым стаканом на полу кухни в час ночи, он звучит как разрезанные вены в четыре утра. Кристаллы слёз текут по щекам, а белки глаз краснеют. Чуя сцеловывает эти слезинки, гладит по шее, нежно целуя в губы.       Осаму любит. Любит до зубного скрежета, до дрожащего тела, подрагивающих от слёз ресниц. Осаму любит так, как никто никогда не любил.       Осаму не ненавидит.       Осаму жалеет.       — Ты так красив.       Шатен отворачивается, не отвечая.       Особенно глубокий толчок заставляет вскрикнуть и растечься по старой кровати, как желе. Его сперма пачкает его бледный живот и живот Накахары. Он тяжело дышит, слушая вздохи и хрипы парня, а потом чувствует, как внутри него растекается чужое тепло. Накахара стоит, откинув голову назад, дрожит всем телом, а потом громко стонет, потому что это приятно. Он жмурится, сжимая чужие острые колени в сильных ладонях. Он вытаскивает всё ещё твёрдый член и наклоняется к животу кареглазого, слизывая белые капли. Его язык обжигает теплом, оставляет мокрые дорожки слюны. Пальцы ног шатена подрагивают, а руки до белых костяшек сжимают, уже и так порванную, простыню.       Осаму хочет сказать «люблю».       Но Осаму отталкивает его от своего живота стопой, садясь на кровати на колени. По бедрам начинает течь чужая сперма и от этого голову кружит, как на самом страшном и интересном аттракционе в парке развлечений. Стук сердца раздаётся эхом в ушах, глаза с животным желанием и голодом смотрят на Чую.       Он валит его на кровать, заставляя опереться спиной о стену и подушки. Перекидывает свою длинную ногу через чужие бёдра и усаживается, плюхнувшись. Дрожь в теле всё ещё присутствует и от этого даже ресницы дрожат. Чуя укладывает свои ладони на чужие бёдра, сжимает, а Дазай, в свою очередь, жадно целует в губы. Пошлые звуки разносятся по всей комнате и, если бы здесь кто-то сидел, то его либо давно бы вырвало от этих звуков, либо ему стало бы плохо от сильного возбуждения от вида. Дазай трётся об чужой член своим, издаёт тонкие звуки в чужой рот, постанывая. Чуя в нетерпении шлёпает чужие ягодицы, заставляя шатена целовать напористее. Длинный язык вылизывает полость рта парня, заставляя слюну смешиваться и стекать по подбородку. Грязно, пошло, но за то — как вкусно.       Чуя помогает ему усесться на свой член, разрешая задавать темп самому. Дазай двигает бёдрами круговыми движениями, мажет губами по чужим в неполноценном поцелуе, а потом стонет громко, начиная скакать на парне, как на лошадке. И вновь он сжимает чужие плечи, чувствуя на себе жадный взгляд голубых глаз. Чуя выдыхает сквозь зубы, едва сдерживая себя, чтобы не толкнуться в горячее тело со всей силы, заставляя того забыть собственное имя.       — Я вижу, тебе очень нравится скакать на мне, да? — прошипел он, поглаживая худые бока шатена.       — Да-да-да… — в бреду зашептал он, вгрызаясь в чужую шею, кусая.       Чуя расслаблено застонал.       — А что ещё нравится? — спросил он тихо. — Нравится, когда я делаю так?       Пальцы потянулись к колечку мышц, проникая одним пальцем дополнительно. Вторая рука опустилась на подрагивающий член шатена, массируя большим пальцем головку. Дазай замычал, упав лбом на чужое плечо.       — Да, Чуя, да…       Накахара усмехнулся. Ухватился обеими руками за ягодицы сполз вниз по стене чутка.       К чёрту.       — А так?       Бешенный темп толчков заставил Осаму вытянутся, как гитарную струну, и стонать во весь голос, срывая его. Ногти царапали сильную грудь, зубы грызли собственную нижнюю губу, а глаза закрывались и жмурились от ощущений.       Кажется, соседка в этот раз не осмелится прийти к ним, чтобы пожаловаться на шум.       Она даже не осмелится стучать по батареям.       — Чуя-я-ах! — кричит Осаму, ударясь лбом в чужие ключицы не один раз. — Чуя… Чуя…       — Осаму…       Разбитые взгляды вновь встречаются друг с другом. Но на этот раз хочется расплакаться.       Осаму целуется отчаянно, ухватываясь за чужую шею. Осаму просит и Чуя ему это даёт. Они жмутся губами друг к другу, а потом Дазай остраняется, прижимаясь своей щекой к чужой.       Сердце разрывается от чувств.       — Тебе нравится ломать меня? — спрашивает Осаму на одном вдохе, опираясь одной рукой о стену.       Длительную паузу заменяют стонами.       — А тебе меня?       Осаму хрипло смеётся, целуя в мокрую от пота щеку. Зарывается рукой в рыжие волосы и снова притягивает к себе, чтобы отчаянно поцеловать.       Потому что, наверное, нравится.

***

      Сильная рука крепко удерживает чужую шею, прижимая лицом в подушку. Осаму стонет в неё, цепляясь руками за её края. Он стучит по стене ладонью, кулаком, виляет бёдрами, заставляя Чую ухватить их одной рукой и не разрешать двигаться. Накахара целует бледную спину, раздвигает ягодицы, ударяя раскрытой ладонью. Красный след горит, Дазай кричит в свою подушку, ударяя ладонью по матрацу.       — Ты не представляешь, как мне нравится трахать тебя со спины, — прохрипел рыжий, облизывая губы. — И мне так нравится то, как ты стонешь… и не сдерживаешься.       Счёт во времени давно пропал. И сколько раз они кончили — тоже не считали. Наверное, раза четыре точно. Чуя гортанно простонал, до белых пятен перед глазами жмурясь. И до таких же белых пятен сжимая бледную кожу ягодиц обеими руками. Тело Осаму трясётся, с члена капает на кровать естественная смазка. Так хорошо, что больно.       Крепкая рука тянет волосы шоколадного цвета на себя, заставляя оторвать лицо от подушки. Осаму стонет громче, облизывает губы и расслабленно смотрит перед собой.       — Как же ты красив… — звучит очень тихое за спиной. Осаму хрипло усмехается, а потом чувствует вкус крови на губах.       Кровь с носа не льётся водопадом, но пачкает губы с подбородком, капая маленькими каплями на подушку. Осаму слизывает эту кровь тёплым языком, пальцами сжимает наволочку подушки и хрипло стонет.       Он сорвал голос тоже.       — Давай, ты ведь можешь кончить, — прошептал Накахара, поглаживая спину.       Скулёж раздаётся эхом в голове. Чуя ускоряется, вбивается в простату так сильно, что Осаму готов скрутится в комочек и трястись от ощущений всю ночь напролёт. Он вздрагивает, будто его прошибает током. Тыльной стороной ладони утирает кровь с лица и прикрывает глаза, когда чужая рука водит по изнывающему члену вверх и вниз.       Хочется услышать всего лишь три слова. Обоим.       Три, чёртовых, слова.       Но этого не происходит.       Осаму кончает с немым стоном, падая на кровать. Чуя кончает следом, с разбитым стоном, который продолжает звучать в его голове звоном.

Я люблю тебя. Господи, как же сильно я люблю тебя.

      Осаму улыбается. Улыбается, поворачивается к упавшему возле него Чуе и, испачканной в крови рукой, гладит по щеке. Чуя прикрывает глаза, едва ли не мурлычет, а потом вглядывается в родные карие глаза.       — Не пялься на меня, — шепчет Осаму, опуская взгляд на порванную простынь.       — Я не пялюсь.       Дазай угукает, зажмурившись. Во рту всё пересохло, до жути хочется пить. Дазай еле может пошевелиться, но, кое-как, поднимается с кровати, идя на кухню и светя своим голым телом.       Чуя идёт за ним следом. И тоже голый.       — Хочешь что-нибудь съесть? — спрашивает Дазай, открывая двухлитровую бутылку воды и делая несколько больших глотков.       — А ты?       Шатен, отлипая от горлышка бутылки, усмехается. Закручивает крышку, ставит на стол и открывает старый холодильник, доставая какой-то йогурт с разноцветными драже.       Тонкие тёмные брови надламываются в немом вопросе — откуда он у нас?       — Поделим пополам, — проговорил Чуя, присаживаясь на стул. Дазай пожал плечами.       Все обёртки сняты. Драже высыпано в йогурт и перемешано ложкой. Осаму кивнул Чуе.       — Первая ложка твоя. Я сейчас вернусь.       Накахара тяжёлым взглядом осмотрел парня, но не съел ни ложки, дожидаясь, когда шатен вернётся. Он перемешал йогурт снова, смотря на разноцветные разводы.       Осаму вернулся с сигаретой в зубах.       — Открой рот, — проговорил Чуя.       Кареглазый послушался, вынимая изо рта сигарету с покусанным фильтром. Выдохнул дым и принял еду, пережёвывая шоколадки. Проглотил, затянулся сигаретой вновь и посмотрел на Накахару:       — Чего не ешь?       — Я съел две. Поэтому две твои сейчас.       Дазай усмехнулся. Затянулся вновь и стряхнул сигаретный пепел в банку с пеплом на столе.       — Хорошо.       Губы вновь сомкнулись вокруг ложки с йогуртом. В этот раз драже не попалось, поэтому парень просто проглотил его. На уголке губ осталось стекающего йогурта и зрачки Чуи расширились.       Он потянулся и слизал его, облизывая свои губы.       Осаму стрельнул карими глазами в Чую, а потом улыбнулся, затягиваясь.       — Хочешь? — протянув сигарету ко рту Чуи, спросил он.       — Чего именно?       Он кивнул на сигарету. Накахара затянулся, выпуская сизый дым в стол.       — Надеюсь, фокусов сегодня не будет, — посмотрев на часы и съев ложку йогурта, проговорил голубоглазый. — Три часа ночи.       Дазай хрипло засмеялся, затягиваясь вновь. Выпустил дым, почти что в чужое лицо, а потом поцеловал в мягкие губы, зарывшись пальцами в рыжие волосы.       — Не хочешь зарезать меня сегодня в пять часов утра?