чудовище

в этом страшном мире, присыпанном пеплом и битыми стеклами, нет и никогда не было места слабости. она, словно самая известная убийца, всегда запиралась в маленькую тюрьму без окон и дверей. слезы засыхали, не успев блеснуть в глазах. дрожь сходила, не успев судорогой пройтись по всему телу. губы улыбались, не успев скривиться. крик затихал, не успев разорвать тишину. людям, живущим за тремя каменными стенами, ничего не остается, кроме как обнести свои сердца их маленькими подобиями. людям остается учиться защищать себя. людям остается быть большими и сильными. людям остается идти умирать, так и не увидев жизни. людям остается идти умирать за тобой. поэтому они и идут – ты кажешься таким большим и сильным. о, да, капитан леви, ты тоже пытаешься казаться. не прячешься за осточертевшими стенами, но прячешься за отстраненным выражением лица. твой жесткий тон не терпит возражений, а едкие фразы затыкают рот надолго. ты отдаешь приказы одними взглядами, ты повидал многое. ты смотрел в бездну, и, поговаривают, бездна осталась слаба перед тобой. ты ведь давно превратил свое сердце в камень, или… - скольких чудовищ ты прикончил? скольких людей ты спас? сколько подвигов совершил? ты знаешь, что этого недостаточно. ты думаешь, что давно перестал что-либо чувствовать, но темное и жгучее вновь ползет по рукам, напоминая о том, как было страшно когда-то. легкий ветерок треплет волосы, путается в них и льнет к ледяной коже. ты чувствуешь взгляд стеклянных глаз. ты слышишь тихий плач, он делает больнее, чем душераздирающий вопль. под веками горят слова, что ты произнес и носил с собой столько лет, они режут тебя и режут. в груди – липко и мерзко, и ты не можешь даже сглотнуть, потому что горло задеревенело. хочется кричать, пронзительно и ужасающе, но ты ограничиваешься лишь покашливанием в кулак и наносишь очередной удар. грязные подземелья давят на тебя сильнее всего, хотя любой другой человек в твоем окружении выше тебя, как минимум, на голову. прутья решетки все норовят сжать в объятиях, но ты им не даешься – уворачиваешься так изящно и красиво. в твоих глазах танцует пламя от факелов, пожирая всю нежность, там хранимую. смотреть на тебя так страшно, так великолепно, так возбуждающе. ты избиваешь до полусмерти худое бледное тело, но твои руки дрожат – ты беспокоишься, пытаешься привести в чувства, пытаешься разбудить. все тщетно и никогда не было яснее, чем сейчас. я несколько раз бьюсь затылком о стену и улыбаюсь, чувствуя, как струйки липкой крови бегут за шиворот. наверное, ты думал, что ты – самое бесчувственное существо. ты еще никогда так не ошибался. смех звенит, заполняет, глушит. слезы превращаются в кровавые разводы, и следы от кошмаров больше не зарастают. твоя капля ада не сравнится с моей каплей ада. собственный дом рухнул мне прямо на голову, рассыпался в пепел, а я стоял и смотрел, как со страшными криками умирала моя мама. я сожрал собственного отца, упиваясь его беспомощностью и слабостью. я давил людей, словно надоедливых комаров. я разрывал титанов на кусочки. - думаешь, мне все еще больно? думаешь, мне нужна твоя жалость? ты можешь сколько угодно жалеть маленького, несчастного эрена йегера, пытаться снова и снова спасти его, но будь осторожен – ты можешь это не пережить. оболочка слаба, но, увидев внутренности, ты не забудешь это зрелище никогда. тьма мешается с кровью, струится по венам, заполняя собой каждую клеточку чудовищного тела, и сгущается в самом сердце (думаешь, оно там еще есть?). тьма – густая, почти осязаемая – она так красива. я бы показал тебе, но вряд ли ты оценишь такое великолепие, вряд ли ты выдержишь такое великолепие. ты бы согласился, я знаю, ты бы с радостью окунулся в омут моих разорванных внутренностей и застаревшихся шрамов, но никто еще не вернулся оттуда, и ты вряд ли сможешь. потому что ты – грустный человек, а я – злой человек. поэтому будь со мной аккуратней. в ином случае ты и правда можешь не пережить ни моего прикосновения, ни моего взгляда. готов ли ты на такую жертву – умереть навсегда ради небольшой мести? захлебнуться в лихорадке ради великого чувства? быть разгрызанным пополам ради секундного удовлетворения? осесть в желудке кровавыми ошметками ради пустой вечности вместе? под ногами вибрирует проклятая мария. в тебе бы не было столько ненависти, во мне бы не было столько ненависти, в нас бы не было столько ненависти, если бы эта чертова стена не обратилась в пыль и прах. алая капля стекает по виску, а ты не улыбаешься. но у меня больше причин жалеть тебя. о, капитан леви. такой сильный, но такой жалкий капитан леви. однажды ты облажался, задумав спасти меня, позволил своему сердцу вновь биться, и теперь – ты в западне, в клетке, и вот-вот перестанешь дышать из-за огромной дыры в легком, в желудке, в голове. ты больше не сможешь собрать себя в единое целое. - если бы была возможность, ты бы откатил все назад? молчишь. конечно, ты молчишь, потому что о таком не говорят вслух. о таком не говорят вслух, не шепчут за закрытыми дверьми, не складывают в молитву в самый темный час ночной, о таком не помышляют. тебе страшно допустить себя до мысли о том, как все могло бы быть иначе. люди, все еще со страхом в сердцах, но живые. военные, всегда готовые, но здесь, рядом. дома, дышащие теплом и светом. стены, пугающие, но целые. титаны, ужасающие, но такие далекие, почти безвредные. я, отделенный от тебя парой стен маленький мальчик. ты бы и не ведал обо мне, а я бы не рвал тебя изнутри, огромными холодными пальцами не залезал бы тебе под ребра, чтобы всласть поиграться там с твоей совестью. ты бы не избивал меня из раза в раз, наслаждаясь после видом моего окровавленного лица, а потом не смотрел бы украдкой, словно побитый щенок, потому что я бы не позволял тебе ни того, ни другого. в нас бы не было столько ненависти. жаль, в нашу историю некуда вставить это приторно горькое «бы». оно костью в горле стоит и царапает своей недосягаемостью, не двигается и нам не дает двигаться дальше, лишь бередит и без того постоянно ноющие раны. ты, по обыкновению своему, смотришь исподлобья – взгляд, от которого мне снова становится тошно. моментально приходит желание стереть себе память, чтобы вычеркнуть все знание о тебе и бездушно вгрызться в дрожащую плоть. нам обоим стало бы легче. мне, по обыкновению своему, нечего тебе противопоставить. лишь шрамы, шрамы, шрамы и кровь, которая нескончаемой рекой шелестит за моей спиной – там есть и твои капли. там есть и твои мысли о любви и ненависти, которые стоят между нами все эти годы и плюют на желание победить древнее зло, причинившее нам столько боли. они заставляют меня наклониться и коснуться твоей холодной кожи. правда, я этого не чувствую. извини, но я уже ничего не чувствую. я наклоняюсь, даю нам этот еще один миг взаимной ненависти и невзаимной любви. я знаю, я слышу, как бешено колотится твое сердце, пытается выпрыгнуть на свободу, выжить, выжить, выжить. я касаюсь его. ты что-то неразборчиво шепчешь – о любви? о ненависти? молитвы? я ловлю это, сохраняю для себя на память. твои грубые прикосновения, твои пустые взгляды, твои твердые губы, твоя ласковая кровь. я чувствую, как она стекает по моим пальцам. твои всегда уложенные волосы, твои полуопущенные веки, твои жесткие ботинки. я все еще чувствую синяк на ребрах. твои воодушевляющие речи – для всех, твои слова ненависти – только для меня. твои разорванные мышцы, твои поломанные кости, твоя красиво лопнувшая кожа. это так приятно. это все, что останется у меня от тебя. это все, что мы смогли друг другу дать.