Призраки душной ночи

Смутные тени забытья никак не хотели отступать, качались перед закрытыми глазами, чем-то тяжело-ватным били по голове, отчего она нещадно болела. Вадим замычал от бессильной злости и обиды непонятно на кого или что и попытался открыть глаза. Ресницы склеились от слез и какой-то дряни, после нескольких попыток они все же разлепились, и от ударившего по глазам света стало еще хуже. Обнаружить себя дома, лежащим бревном на разворошенной тахте было слабым утешением. Вадим перевернулся, сполз на край, сел, обхватил руками гудящую голову. Болела не только голова —ломило все тело, как будто его всю ночь пинали, даже сидеть было больно; желудок крутило, и тошнота подкатывала к горлу. Мятая одежда, в каких-то пятнах, пропахшая потом и разными чужими запахами довершала картину. Вадим почти ползком потащился в ванную, шарахаясь по стенкам, противный самому себе. Наглотался воды прямо из-под крана и все тотчас пошло обратно. Он пил еще и еще, и его выворачивало, чистило со всех сторон, до мучительных спазмов и темноты в глазах. Пришел в себя на полу, в обнимку с унитазом, мокрый: струйки пота смешивались со слезами, из носа тоже текло, но стало чуть легче. Вадим заставил себя подняться, непослушными руками полез в аптечку за аспирином и еще какой-то импортной целебной дрянью. Голова кружилась и звенела, а из зеркального шкафчика над раковиной на него зловеще смотрело лохматое чудовище. Нечесаные, слипающиеся сосульками волосы липли к мокрой коже, темные синяки окружали покрасневшие, испуганные глаза. Матерясь, проклиная себя и свои слабости, Вадим пустил горячую струю воды в ванну, принялся сдирать с себя остатки одежды и запихивать их в стиралку. С отвращением, переходящим в ужас, увидел ржавые разводы на белье. Что было вчера? *** Михаил Козырев, программный директор популярной радиостанции, проснулся почти с такой же головной болью, возможно, несколько раньше. Можно было считать, что он вообще почти не спал. Все то, что замутилось накануне вечером и перетекло в безумную душную ночь, не отпускало, прокручивалось в голове снова и снова, пугало, волновало и будоражило фантазию. А ведь ничто не предвещало… С братьями из любимой Агаты Кристи он был знаком давно, еще по родному Свердловску и теперь пересекался довольно часто: выступления на радио, телеинтервью и передачи, музыкальные и около того тусовки. Парни из провинции уже покорили музыкальный олимп и сердца поклонников, вписались в столичную тусовку со всеми ее удовольствиями и пороками. Миша восхищался талантом Глеба, который из худенького застенчивого мальчика превратился в упитанного самоуверенного парня. Он не лез за словом в карман и отвечал колкостью на любой каверзный вопрос. Только голубые глазищи оставались по-прежнему мечтательными, когда не были замутнены алкоголем и веществами. Но с Вадимом у Михаила было гораздо больше общего. В старшем брате не было такой фонтанирующей гениальности, как в младшем, но он был прекрасным музыкантом, и со звуком делал невероятные вещи. Приносил на радио новые песни, занимался организационными вопросами, а Миша знакомил его с интересными и нужными людьми. Вадим казался более открытым по сравнению с Глебом, и разговаривать с ним всегда было интересно и приятно — за внешней звездностью оставалось еще много провинциальной наивности. Он темным демоном носился по сцене, чертом крутился со своей гитарой, которая казалась продолжением рук, частью его самого. Как сам дьявол играл на гитаре, орал в микрофон и сверкал глазами из-под копны волос. Вне сцены и музыки Вадик становился милым и обаятельным, все еще заметно застенчивым. Легко болтал на любые темы со своими и знакомыми, в большой компании больше отмалчивался. Демоны прятались поглубже, на самом дне темных глаз, в изящном наклоне головы, между завитками шелковых волос. Эта двойственность притягивала магнитом, и компенсировала для Миши все недостатки его привлекательности: опоздания, вспыльчивость и перемены настроения, постоянное присутствие девиц вокруг. О встрече они договорились накануне; Вадик приехал в клуб чуть позже, хорошо, что человек, который хотел с ним познакомиться, тоже опаздывал. А пока они сидели в отдельном кабинете, курили, потягивали вискарь и трепались обо всем и ни о чем. Заходили знакомые тусовщики с подругами, вместе угостились косячком. Стало веселей и проще, Вадик шутил, девушки стреляли глазками, Миша между делом любовался приятелем. Темные глаза подведены усталостью, как тенями, в повороте головы с наклоном открывались круглые щеки с неистребимым румянцем и белая шея. Круглый подбородок с ямочкой и полные губы были созданы для поцелуев — туда тоже засматривались эти глупые девки. Наконец приехал долгожданный гость, на которого рассчитывали, как на перспективного спонсора, но все пошло не по плану. N казался подвыпившим, слишком развязным, деловой разговор не получался, сбивался на какую-то незначительную ерунду. Он общался в основном с Вадимом, так, что Миша почувствовал укол ревности. А Вадик безмятежно наслаждался вниманием, привычным жестом отводил волосы, это у него получалось так изящно и кокетливо, что ныло где-то под ложечкой от умиления. Миша пытался отогнать наваждение, но замедленные движения полных рук отвлекали, приподнятый подбородок и открывавшаяся шея не давали сосредоточится. Гость вел себя все страньше и страньше. Он тоже не отрывал взгляд от музыканта, при разговоре касался ненароком то руки, то плеча. Вискарь между тем уже закончился и N предложил догнаться чем-то из своей карманной фляжки. Миша слишком поздно заподозрил неладное, когда сам хорошо пригубил, а Вадик уже прикончил свою порцию под пристальным взглядом чужака, который только делал вид и не пил вообще. Но было поздно — мир зашатался, поплыл перед глазами, язык не ворочался, ставшее ватным тело отказывалось подчиняться. Можно было только наблюдать за событиями из-под полуопущенных век. Происходившее казалось ужасным и прекрасным одновременно. Как отключенная кукла в замедленном кино, Вадик уронил голову, сполз на сторону по спинке кожаного дивана. N смотрел на него со зловещей удовлетворенной улыбкой, уложил поудобнее, подсунул подушку под кудрявую голову. Потом его руки змеями поползли по безвольному телу, расстегивая пуговицы безрукавки, задирая футболку чуть не до горла. Они бессовестно скользили по коже, казавшейся ослепительно-белой на черном фоне, ласкали мягкий животик с дорожкой черных волосков, темные кнопочки сосков. У Миши то ли потемнело в глазах, то ли внезапно запотели линзы очков и мерещилось, что у чужака выросли рога и красное пламя горит в глазах. Его пальцы тем временем занялись пряжкой ремня и застежкой джинсов, затем нетерпеливо сдернули до колен штаны вместе с трусами. Теперь руки-змеи гладили обнаженные бедра и подбирались к темным колечкам зарослей внизу живота. Миша и рад бы не смотреть, но не мог оторвать глаз от соблазнительного зрелища. Мало того, при том, что его тело бессильно развалилось на диване, в штанах уже шевелилось и горело возбуждение. N не терял время на размышления и терзания, действовал решительно и методично. Подогнул ноги Вадика в коленках и развернул, расстегнул свои штаны и наглаживал немалых размеров член. И лапал белую, круглую, пышную задницу. У него все было подготовлено, как пойло с отравой, так и все для секса. Он предусмотрел даже смазку, умащивал ею и свое орудие, и цель. А потом задвигался, начиная медленно и осторожно, быстро наращивая амплитуду и силу. Учащенное дыхание, сладострастные стоны, срывающиеся на рык, звонкие удары плоти о плоть — Миша хотел бы заткнуть уши, закрыть глаза, но не мог. Голова Вадика бессильно моталась по диванной подушке, рука упала с дивана вниз и двигалась по полу в такт бешеной пляске. Это длилось бесконечно долго и закончилось наконец судорогой удовлетворения и довольным мычанием. N отвалился, раскинулся на диване, переводя дыхание. При этом он небрежно оттолкнул свою жертву, и Вадик мешком свалился на пол. Миша похолодел от масляного взгляда — он мог оказаться следующим, и это в лучшем случае. В худшем — этот странный человек мог счесть его нежеланным свидетелем. Но, очевидно, худощавого очкарика, успешно изображавшего труп, посчитали не интересным и не представляющим угрозы. Гость уже собирался, тщательно приводил свою одежду в порядок — Миша видел все четко, действие отравы проходило, и он уже чувствовал свое тело, но продолжал притворяться. N убрал свою фляжку, скользнул взглядом по двум бесчувственным телам и скрылся за дверью. Миша выждал еще несколько минут, собираясь с мыслями и силами, попытался встать. Тело затекло от неподвижности и слушалось плохо. Неуверенными движениями, опираясь на кресло — стол — диван — ковер, шатаясь даже на четвереньках, пробрался к другу. Вадик как упал, так и оставался лежать без признаков жизни, лицом вниз, с неловко подвернутой рукой. Эта белая пухленькая рука почему-то больше всего обеспокоила затуманенный разум Михаила — только бы не повредил, не сломал, а то как играть будет? Трясясь от страха, перевернул тело, приложил ухо к груди, гоня глупые мысли — лишь бы живой был. Билась жилка на шее и сердце стучало, и руки сами собой тянулись потрогать, прикоснуться… Стереть слезу, выступившую из-под пушистых ресниц, слюнку с уголка приоткрытого рта. Наркотик или отрава вместе с алкоголем отпустили тормоза и наружу вырвались все скрытые страсти и желания. Желание ласкать это тело, обладать им, доставлять удовольствие. Целовать полные, капризно изогнутые губы, гладить неширокие, круглые и покатые, как у женщины плечи, белые руки. Перебирать длинные, сильные пальцы, с прекрасной формы ногтями, с пушком на фалангах — и что он только с ними делает: то царапина, то ожог, то ободрана костяшка… — Сейчас, сейчас, мой милый, тебе тоже будет хорошо. В Вадике было так много женственности, особенно в этот момент, когда он лежал бездвижный и беспомощный. Крышу у Миши снесло совершенно, в экстатическом возбуждении он зацеловывал эти безвольные губы, спускался цепочкой прикосновений далее по шее к косточкам ключиц в вырезе растерзанной футболки. Руки тоже не оставались без дела, жадно оглаживая бока, животик, бедра, добираясь до сокровенных густых зарослей. Остроты добавлял оживающий под его напором Вадик — бесстыдно обнаженное тело реагировало, по нему пробегала дрожь, соски затвердели и наливался силой член под настойчивыми ласками. Опасность была в том, что если музыкант придет в себя и осознает случившееся, то наваляет по первое число. Несмотря на небольшой рост и всю свою женственность, он пускал кулаки в дело решительно и без особых колебаний. — Все будет хорошо, милая… милый, — вдохновленный очевидным успехом Миша вклинился меж сомкнутых бедер, восхитительных, полных, прекрасно очерченных. Реальность снова смешалась — он ощущал тело под собой то женским, то мужским и не понимал, что ему нравится больше. Они кончили почти одновременно, сначала Вадик под лаской настойчивых рук и Миша мгновеньем позже. Вместе с удовлетворением наступало отрезвление — Вадим начинал приходить в себя, заворочался, забормотал что-то. От страха появились силы приподнять тяжелое тело, натянуть штаны и водрузить все это на диван. — Вадик, очнись! Уже поздно, домой пора! Голос предательски дрожал, Миша хлопал приятеля по щекам, и даже это доставляло удовольствие. Вадим наконец открыл глаза: в мутном взгляде было мало мысли, но он мог двигаться и даже сделал попытку встать. Дальнейшее было как в тумане: прохладный ветерок летней ночи действовал бодряще; пока ловили машину, Вадик лез обниматься и целоваться — было неудобно перед бомбилой на стареньком форде. Спотыкательная лестница в темном подъезде, маленькая съемная квартира, мягкое непослушное тело, с трудом передвигающее ноги. Миша так и оставил его лежать на тахте, заставив себя уйти как можно скорее. Судя по собственному состоянию и ощущениям, была надежда, что Вадим едва ли вспомнит подробности. А там уже можно будет насочинять что-то правдоподобное для отмазки, это не сложно. *** Вадим яростно терся жесткой мочалкой, отдирая с себя грязь, пот и ощущение чужих прикосновений. Кожа уже покраснела, а он все никак не мог остановиться, по-прежнему чувствуя себя запачканным. Проклинал свое безрассудство, клянясь в который раз завязать с этим распутством, алкоголем, стимуляторами и всякими веществами. Спустил грязную воду и вновь пустил свежую, чуть успокоился. — Чем, интересно закончился вчерашний разговор? — потянулся к выпавшему из джинсов телефону, набрал номер. — Миша, привет!