о героях, которым нужны другие герои

nkoha — white night      

      — Ты когда-нибудь чувствовал руку судьбы? Зарождение жизни или приближение смерти?       Зажмурившись, Итэр делает вдох в очередной тщетной попытке взять себя в руки, но терпит провал — один из множества тех, которые он успел пережить за последние пять-шесть часов, вдоволь пресытившись минувшими событиями и диалогами. Последний раз он был так вымотан довольно давно: может быть, аж после последней встречи с Дайнслейфом, которая высосала из него все остатки здравого смысла, но не забыла посеять новые зёрна надежды.       — Выглядишь странно, — говорит Паймон тихонько, осторожно присаживаясь рядом на землю. — Что-то надумал?       Итэр ведёт плечом с долей неловкости, совершенно не зная, что можно ответить на этот вопрос: изнутри очень давит ощущением обновившихся чувств, в груди и висках сильно стучит, стоит только подумать, а делиться таким, наверное, никогда не захочется. Такой цветок, что распустился у него в сердце опять, кажется, нуждается в особой защите: он настойчиво видится сотканным из золотых шёлковых нитей, по цвету с характером — совсем как первый всполох заката. Осторожный и робкий, волнующий своим появлением, но вместе с тем — противоположно ласкающий: от него где-то в горле щекотно волнением, что отдаётся мягкой вибрацией до кончиков пальцев и лёгкой тягой внизу живота.       Это подходит под «что-то надумал»? А если под веками отпечатком — улыбка широкая, стоит только моргнуть, это «что-то надумал»? Считается ли? Чёрт его знает, но делиться такими секретами совершенно не хочется, даже со своей близкой подругой, которая всегда поймёт и поддержит. Просто, возможно, лишь оттого, что есть в мире загадки, которые необходимо решить самому.       — Как ты и сказал, отныне герои будут присматривать друг за другом.       Это то, что сорвалось с его губ после той самой улыбки, что ранила сильнее, чем того бы хотелось; разбила сильнее, чем ожидалось; осветила самые тёмные закоулки души куда ярче, чем изначально планировалось — и теперь Итэр даже сам злится немного, ощущая себя таким разбитым и слабым, но отчаянно стерегущим этот родившийся золотистый цветок. С миллионом вопросов в своей голове, где основной звучит таким очевидным: «Что именно ты хотел этим сказать?», что так и остался, увы, неозвученным, так как даже не обличённый в слова звучал настолько хрустально и робко, что дух завораживает.       Даже сейчас, когда они вновь далеко друг от друга, а Итэр, чувствуя себя уязвимым душевно, вновь разбил свой ночлег под россыпью звёзд, невозможно соскучившись по могуществу неба за весь тот временной промежуток, который они провели под землёй.       И — что греха уж таить — почему-то до странного чудится, что Сяо, быть может, тоже смотрит на эти звёзды сейчас. О нём, может быть, даже не думает, но одна только мысль заставляет нежные лепестки золотого оттенка трепетать в почти детской взволнованности, как трепещет сам Итэр, который думать не перестаёт.       — Нет, Паймон... — звучит очень расплывчато. — Просто устал.       — Понимаю! — восклицает верная спутница, подлетая к нему чуть поближе, но не скрывая усталости: зевает, прикрыв рот кулачком, им же трёт глаза, как ребёнок. — Паймон тоже очень устала. Приключение вышло насыщенным, верно?       — Верно, — а в груди всё ещё сжимается, бьётся, как в сознании расцветает странной, глупой идеей. Она совершенно абсурдна, до крайности мелочна и за неё отвратительно стыдно, но вся сущность томится, трещит, как по шву. Пусть лучше он будет глупым, пусть лучше он опозорится, пусть лучше потерпит провал, чем не попробует: по ощущениям он то ли в бреду, то ли до чёртиков пьян, но кожа горит огнём, уязвима даже до мягких воздушных потоков, что должны остужать в прохладе ночи, но только, кажется, ранят.       Итэр в своей жизни видел так много. Ещё больше успел повидать на переплетениях волшебных миров и узлах миллионов разломанных судеб, однако сейчас — прямо сейчас — ощущает себя в действительности глупым мальчишкой без какого-то опыта, но с такой вселенской тоской там, у сердца, что хоть волком вой.       — Ты заболел? — он лежит к ней спиной на потёртой дорожной циновке: грубая, та царапает щёку до покраснения, но он и без того будто в припадке считает секунды.       — Нет. Отдыхай, Паймон, договорились?       — Хорошо! Тогда Паймон ляжет поспать! Надеюсь, что нас не потревожат чудовища, а то сам знаешь... — последние слоги растворяются в тишине ночной мглы, а дыхание спутницы мгновенно становится глубоким и ровным: не терзайся тот, кого все вокруг зовут Путешественником, от тягот собственных мыслей, её примеру бы последовал сразу же, но не может глаза сомкнуть — выжидает ещё пару минут, чтобы наверняка, а после идёт на нетвёрдых ногах чуть в сторону от их укромного лагеря: к лесу поближе.       От лишних глаз и ушей чуть подальше, но с робкой надеждой на то, что где-то там, вдалеке, расслышат и шёпот, что срывается с губ так же легко и с ноткой робости, как ночной ветер оглаживает мягкие листья деревьев вокруг:       — Сяо... ты слышишь меня? — и вздрогнуть от яркой в густой ночи вспышки изумрудного цвета сперва, но вторично — от черт, что так рядом, от глаз янтарного цвета, что внимательно изучают лицо с ноткой волнения и огромным вопросом во взгляде. И дыхание близко, и присутствие враз обжигает огнём недосказанности, но ощущается остро, до мелких иголочек там, прямо под кожей: Якса так неожиданно рядом и предсказуемо быстр, что Итэр одно понимает так ярко и к ужасу — он не был готов к этой встрече. Но вместе с тем желал, чтобы ей всё-таки суждено было случиться, больше всего прямо сейчас.       — Что случилось? — хрипловато, немного надрывно и с едва заметной запинкой звука о звук: наклон головы и волнение в жёлтых глазах поднимается новыми высокими волнами — не привык охотник на демонов, что его Путешественник зовёт его по ночам, да ещё и не в гущу сражения, а в тишину мягкой ночи, что кутает спасительным мраком покрасневшие от неожиданной близости щёки.       А Итэр стоит и не знает, как ему сейчас рассказать, что в эту минуту происходят самые страшные войны и что все они просто внутри него одного, разрываются искрами всех элементов, стирая с лица всевозможных миров и вселенных города страхов и сжигая целые страны потерь.       Поэтому выдыхает порывисто, чисто и в абсолютнейшей искренности:       — Ты случился, Алатус, — и видит, что Сяо несколько вздрагивает, но без испуга, а скорее от непривычки: Итэр впервые настоящее имя роняет в пространство между ними двумя, и сам удивляется собственной храбрости — даже руку тянет, чтобы коснуться плеча с зелёным рисунком и облизнуть губы быстро. — Я хочу... прояснить кое-что, — добавляет, начиная нервничать сильно: касание будоражит сознание не хуже элемента электро и, кажется, не только его одного, потому что своей дрожи Якса скрыть тоже не может. Или не успевает. Или не хочет скрывать.       — Что ты хочешь узнать? — его голос звучит куда мягче, чем все разы до: в конце концов, при последней их встрече Сяо ему так сильно открылся, доверившись, что, наверное, смысла в напускной грубости больше и нет. Но был смысл в эмоциях и нежной счастливой улыбке того, кто спустя столько лет наконец стал свободен и нашёл свой покой в новом принятии собственной сущности. В новой философии своего бытия: Уси был прав в своём решении всё же поведать охотнику историю собственной жизни, заложив в истерзанную за столько лет душу одной одинокой души понимание — он не будет один.       А теперь Итэру отчаянно хочется показать в свою очередь, что тот больше не будет чувствовать себя в отдалении от целого мира, пока по крайней мере жив сам Путешественник.       — Напоследок ты сказал мне о том, что герои будут друг за другом присматривать, — начинает он тихо: так, будто и сам стал тем ветром, что ласкает тёмно-зелёные пряди, сейчас угольно чёрные в этой потрясающей ночи. — Что ты имел в виду?       Гаснет янтарь — быстрый взгляд в сторону, на упругость травы — и исчезает жар тела из-за страшного сейчас шага назад. Сяо теряется, пытается слова подобрать, и сильные тонкие руки мелко дрожать начинают, словно от холода, а Итэр вдруг ощущает потребность обнять, прижать к себе и показать, что он здесь и он рядом. Пусть совсем не уверен, что это уместно и действительно то, в чём Якса нуждается.       — Ты... знаешь, — бросает Алатус коротко и сломано: весь он сейчас будто поломанный и оголённый душой — протяни руку, коснись, он не сможет за себя постоять. Безмерно усталый от одиночества и вечной тоски, сопрягаемой с бесконечным насилием, Сяо, кажется, ещё там, у храма, принял на веру совет бывалого Уси, и позволил себе почувствовать себя рядом с Итэром по-настоящему дома, будто под крышей во время ледяного дождя. А сейчас будто бы сам сделал шаг под холодный рёв неба, словно в неверии, что достоин подобной награды — а по мнению многих он заслужил куда больше, чем сам может представить.       — Ты предложил мне... быть рядом? — осторожно и мягко, шагом вперёд в отчаянном страхе спугнуть, но Якса никуда не уходит даже тогда, когда Путешественник снова мягко касается, обводя пальцем зелёный контур, навеки застывший на коже руки. — Ты предложил мне стать твоим домом, Сяо? Скажи, для меня это важно. Больше, чем ты можешь подумать.       И глаза в глаза резко — оба теряются и, возможно, каждый даёт себе отчёт в том, что у собеседника дыхание сбилось, споткнувшись об этот внезапный и острый контакт. В янтаре страх и неуверенность плещутся, желание находиться вместе всегда и никуда никогда не уйти читается явственно, и Итэр вдруг ощущает тепло: цветок, что с лепестками цвета первых прощальных лучей, трепещет в груди, разрастается острым пониманием сильного Чувства, которое затапливает до самых низов, освещая своим потрясающим светом абсолютное всё. Ему мало души одного Путешественника: золото этих эмоций нежным касанием становится общим на две сущности сразу, иначе нельзя понять точной причины, по которой глаза Сяо вспыхивают каким-то особым огнём за мгновение до...       Пальцев на талии и быстрого толчка на себя: так, чтобы в кольцо рук, за которые приходилось уже неоднократно держаться; так, чтобы одним дыханием на двоих разделиться; так, чтобы касанием губ по губам быстрым, испуганным — Итэр чувствует слабость в коленях, когда его так невесомо целуют, и вперёд неосознанно тянется.       Ближе. Так, чтобы снова от дождя спрятать под крышу. Спрятать домой.       — Красноречиво? — шепчет охотник на демонов, а голос даже так дрожит от волнения.       — Очень, — мягко улыбается в ответ Путешественник, смыкая свои пальцы на чужой тонкой талии: такой жест у них первый, такой — он особенный. Всепоглощающий и непременно запомнившийся, отпечатавшись в памяти тела, чтобы повторять снова и снова.       И видит её. Такую искренне чистую, ответным шагом навстречу, до недавнего времени редкую, а сейчас, кажется, зачастившую гостью. А сердце трепещет назойливой птицей, спотыкаясь о рёбра и вызывая душевную дрожь: об улыбку эту сильно ударилось, покалечившись адски, да так, что без возможности биться как раньше.       А Итэру и не нужны больше другие возможности: у него теперь совершенно другие задачи.       Например, быть крышей. Или же домом. А ещё — обязательно! — в своём роде тоже героем — чтобы и правда присматривать за другим героем, не позволяя больше тому ощущать себя одиноким.       Определённо.