Дом страха

— Смотрите! Шедший впереди Нишиноя выпростал руку влево, указывая на некий объект, проглядывающий сквозь разросшиеся кусты акации. Хината добрался до семпая в четыре шага-прыжка и посмотрел в указанном направлении. Строение по форме походило на здоровенный чемодан. Сначала показалось, что оно выцвело — как старая фотография. Приглядевшись, Шоё понял: кто-то разрисовал стены под серую каменную кладку средневекового замка. Даже не разрисовал, а обклеил плёнкой землистого оттенка. Витиеватая надпись вверху гласила: «Дом страха». — Ух ты! А он работает? — Хинату захлестнуло предвкушение, хотя вообще-то к ужастикам он относился настороженно. — Не похоже. Кажется, его забросили, — заметил Савамура-сан и был, скорее всего, прав. С другой стороны, заброшенный аттракцион в тысячу раз интересней обычного, потому что загадочней и встречается реже. — Посмотрим поближе? Что если попробовать пролезть туда? — Мы просто посмотрим, — предупредил Дайчи. Солнце замерло на краю крыши — лучи рассыпались веером от белёсого круга по центру. В отдалении что-то ухнуло, и на мгновение Шоё показалось, что у него заложило уши. Он нетерпеливо тряхнул головой. — Странно, я не раз бывал в этом парке, а такого не помню, — задумчиво протянул Сугавара-сан. — Тогда, может, всё наоборот? Его только построили и ещё не успели открыть? Ты бы точно запомнил эти художества, — Дайчи кивнул на массивные дверцы. С одной из створок на них скалился вампир в плаще на красной подкладке с воротником-стойкой. Его физиономия была сильно вытянута, под глазами чернели мешки, а пальцы с длинными ногтями вурдалак выставил вперёд — как будто готовился ударить по клавишам фортепиано. — Да уж, жуть несусветная, — улыбнулся Сугавара, опуская руку на плечо капитана. — У бедного клоуна, видимо, базедова болезнь. — А паука-то, паука видели? Одиннадцать ног! — Больше, наверное, просто не влезло. Все посмеялись над нелепыми картинками — они были странно летними. Хинате особенно понравились череп с вывихнутой челюстью и зеленоватый йети. Ноя-сан вздохнул: — Вот если бы я делал дом ужасов, я бы, уж поверьте, придумал что-нибудь покруче. Не такие вот пугалки для детей, а настоящий хоррор! — Это как? — Цукишима поднял бровь. — А вот как: никаких чучел вампиров, просто шумящий радиоприёмник с непонятными голосами и барахлящий кран, из которого… — Нишиноя понизил голос и поглядел на Цукки исподлобья, — хлещет кровь! Хината инстинктивно дёрнулся. Если ему случалось смотреть ужастики, он либо зажмуривался, либо убегал на кухню за чаем. Здешние нестрашные страшилки ему понравились. Персонажей кошмаров сделали весёлыми и безобидными. Чем не лучший аттракцион? Хорошо, что Ноя-сан школьник, а не сценарист. — Напугать можно только того, кто хочет испугаться, — фыркнул Цукишима. — Нет никакой разницы, что будет в таком доме — привидения или, — он поправил очки, — кровавые ручьи. И то, и то — детские развлечения. Обстановка изменилась: солнце-таки завалилось за крышу. Ноя-сан упёр руки в боки, как делал на площадке, когда планировал показать противнику, кто чего стоит. Суга-сан вздохнул, а капитан смерил кохаев серьёзным взглядом, готовясь приструнить спорщиков. Именно тогда от стены с оборотнем и мумией отделилась невысокая фигура. Перед ними предстал мужчина в возрасте: седые волосы забраны в хвост на затылке, верхнего зуба не хватает. Он и сам походил на мумию — худой, в майке, облепляющей впалый живот, кожа дряблая. Прошаркав им навстречу, дед потряс связкой ключей и с вымученным энтузиазмом спросил: — Ну что, сынки, готовы хорошенько испугаться? Кто тут у нас тут самый смелый, хо-хо! Команда вразнобой поздоровалась. Слово взял, разумеется, Дайчи: — Одзи-сан, мы шли мимо и остановились посмотреть, потому что не видели здесь раньше… аттракционов. Приносим извинения за беспокойство! Дед устало оглядел их из-под одутловатых век. — Да не бойтесь вы, ничего с вами не будет. Что вы в самом деле? К нам и девчонки ходили, и детки. — В голосе его слышались просительные нотки. — Вам ли, красавцам, бояться? — Он выбрал нужный ключ и суетливо вставил его в едва различимую замочную скважину, поглядывая через плечо, будто боялся, что гости вот прямо сейчас засмеются и уйдут. — От страха у нас ещё никто не помирал. Хината посмотрел на Дайчи — тот переглядывался с Сугой. Цукишима кашлянул, и старик тут же на него оглянулся. — Что, боец, готов испытать себя? Цукки пожал плечами. — А сколько стоит билет? — Для вас, мои славные, нисколько. Но если понравится или испугаетесь, то уж уважьте старика, сколько не жалко. Хината оживился. Надо же: бесплатно! И до чего же кстати: карманные деньги на сегодня он уже потратил. Да ещё Кагеямы нет — пропускает самое интересное, дурачина. Старик приоткрыл дверь, заглянул внутрь, потом снова притворил. Его голова то и дело мелко подёргивалась. — Порядок такой: заходите по одному. Только следующий пусть обождёт минутки три, раньше не заходит. Руками ничего не трогайте, назад не поворачивайте. Что бы вы не увидели и не услышали. — Шоё показалось, что взгляд деда на секунду задержался на нём. — Да, вот ещё: в пятой комнате если половица на входе не скрипнет, возвращайтесь к порогу и топайте что есть силы. А то привидение иногда не сразу вылетает. Ну, коли всё ясно, прошу! Цукишима едва заметно кивнул и без особой радости прошествовал ко входу. Перед тем, как скрыться, он обернулся и закатил глаза — но так, чтобы дед не видел. — Воплей не слышно, — констатировал Нишиноя спустя пару минут. — Эх, вот в моём парке страха… Ноя-сан пошёл следующим, за ним Суга-сан. Только капитан остался снаружи на случай, если Кагеяма всё-таки решит их нагнать, в чём, конечно, не было особой необходимости. Очередь Шоё. Дверь скрипнула, отделяя его от внешнего мира. Хината оказался в старинной прихожей, освещенной канделябрами с электрическими свечами. В глаза сразу бросился огромный пластиковый таракан на комоде. Нитяная паутина в углах слегка колыхалась, на противоположной стене висел портрет безголового мужчины в галстуке. В следующих комнатах обнаружились самые разные вещи. Здесь были и гроб, и пыточный стол, и куклы вуду, и, конечно, привидение, пролетевшее мимо развевающейся простынёй. Шоё был готов испугаться, он даже хотел этого, но, как ни странно, страшно ему не было, только любопытно. Когда он добрался до последнего помещения, в котором покуривал уже знакомый старик, то испытал лёгкое разочарование: слишком уж быстро всё закончилось. — Что, юноша, как тебе у нас? — спросил распорядитель аттракциона. Стряхивая пепел в фарфоровое блюдце, он задел за край, отчего оно коротко брякнуло по столу. — Понравилось? — Всё у вас тут замечательно, — искренне похвалил Шоё. — Очень атмосферно! Старик одобрительно кивнул, слабо улыбнувшись щербатым ртом. Хината кивнул в ответ, учтиво подождал пару секунд и почти уже двинулся к выходу, как вдруг старик снова заговорил: — Слушай… а ты последний? — Вроде как, — неуверенно ответил Хината: вдруг это какое-то продолжение аттракциона? — Присядь на минутку, коли не торопишься. Не помню, когда последний раз с живой душой говорил, кроме «С вас сто йен». — Лицо смотрителя сложилось в тоскливую гримасу, и отказать Хината не смог. — Книгу со стула убери, неудобно, поди. Хината переложил плесневелый том с полустёртыми буквами «О.зы.ов и предло.ений» на стол и примостился на трёхногом табурете. — Сигарету? — Э-э… нет, спасибо! — Никто из вас, молодёжи не курит. — Старик помолчал. — Раньше-то я тоже не курил, бегал, прыгал, играл в волейбол, собирался, понимаешь ли, в спорт. Видел бы ты меня тогда, не признал бы. А если б кто из тогдашних друзей сейчас встретился, то и подавно, — добавил он с горьким смешком. — Вы тоже играли в волейбол? Здорово! — В твоём возрасте на национальных играл. Был на национальных? — Ещё нет, но скоро начнутся отборочные! Я пока первый год в команде старшей Карасуно. Мы обязательно пройдём! — На национальных было жарко, — продолжил старик, и Хинате показалось, что он говорит сам с собой. — Все на взводе, все убеждают всех, что вырвут победу, а у соперников нет шансов. Помню, как в финале мы разнесли Укая… — Укая? — Хината не верил своим ушам. Прикинув года, он спросил: — Укай-сенсея? Укая Иккея? — Иккея, да. Как он злился, хоть и пыжился изо всех сил, лицо сохранить хотел. «В следующий раз мы обязательно победим!» — ха! В следующий раз… — Надо же! Укай-сенсей — дедушка нашего тренера. Он и сам раньше тренировал команду, жаль я его не застал. Не то чтобы наш Укай-сан мне не нравится, не подумайте, — спохватился Шоё. — Просто у Укай-сенсея такой опыт. Он же легендарный тренер. И вы его победили? Старик кашлянул, затянулся, выпустил в сторону дым и произнёс: — В тренеры подался? Вишь оно как сложилось… М-да, история. — Пожалуйста, расскажите! — Хината склонил голову. Он чувствовал, что сейчас услышит нечто важное, сомневаться не приходилось. О волейболе можно слушать бесконечно. — Рассказать? Ну что ж… Сколько лет прошло, а будто вчера было. Может, поймёшь, может нет, но тогда я жил одним волейболом. Волейбол — он ведь важнее и сложнее любого другого дела, хе-хе. Только на площадке всё обретало смысл. Всё время проводил там. Тренировался так, что бывало за ужин сажусь, моргаю — а лицо уже в тарелке… И ведь не зря старался! Обо мне даже в газетах писали. — Старик выдвинул ящик стола и ожесточённо в нём зашуровал. — Где же, где же… Ну конечно, вот она! Он триумфально протянул Хинате пожелтевший лист. «Самый низкорослый игрок привёл команду к победе» — сообщал заголовок. Дальше шла фотография: маленькая фигурка взмывает над сеткой, руки развернуты как у античной статуи. Лицо игрока рассмотреть не получилось: в этом месте чернила смазались — различался только отпечаток пальца — характерные для кожи концентрические линии. — Конечно, было непросто. Да что там, нагрузки просто нечеловеческие. Все остальные изначально обладали преимуществом: повыше, руки подлиннее. Но я не пытался угнаться за ними, нет. Я хотел всех их обогнать. — Он мечтательно прикрыл глаза. — С моими данными, чтобы оставаться в команде, я должен был быть лучшим. Но ведь будь оно иначе, будь оно легко, вышло бы не так интересно, правда? Хината кивнул. Ему и самому порой приходила в голову такая мысль. Именно она помогала переживать самые сложные моменты. — Родители были против. «Волейбол не прокормит тебя в будущем!» Хотели, чтобы я учился на бухгалтера. Но какое там… Я мечтал во чтобы то ни стало стать великим игроком. Я грезил игрой. Меня было не остановить. Хината подался вперёд: — И у вас получилось? Дед поперхнулся дымом и закашлялся. Кашель словно бы сидел у него внутри и только и ждал, чтобы его зацепили. Звук напоминал удары рукой по мокрой, липкой тряпке. — Скажешь тоже, малец, — произнёс старик, чуть отдышавшись после приступа. — Так, по-твоему, выглядят великие волейболисты? — Он ткнул себе в грудь нетвердым пальцем и вопросительно изогнул брови. Хината промолчал. Он не задумывался о том, как может выглядеть великий игрок. Ведь значение имеет только то, каков человек на поле, разве нет? Дед сплющил окурок о блюдце, оставил его торчать в куче жёлтых фильтров и вытащил новую сигарету. Пока он несколько раз чиркал зажигалкой, Хината вспомнил, что его ждут ребята, а Дайчи-сан наверняка уже начал волноваться. Следовало извиниться и пойти к ним, но он не двинулся с места. В конце концов, прерывать смотрителя было бы невежливо. Кроме того, действительно хотелось узнать его историю, связать воедино атлета в свете софитов на фотографии и насупленную фигуру напротив. Старик прокашлялся и продолжил: — Я шёл с тренировки и думал о предстоящем соревновании. Было уже темно. Знал, что поворот опасный и надо быть повнимательнее, но я ходил там уже тыщу раз. Да и вообще, на носу был матч. О чём тут ещё говорить? Шоё как наяву увидел увидел резко загибающуюся вбок автомобильную дорогу. В сумерках белели линии разметки, остальное сливалось с сине-серым асфальтом и пушистыми округлостями деревьев. Жёлтый луч фар, внезапно прорезавший темноту, показался обманчиво тёплым. Дальше что-то дёрнуло его вниз, ударило, затянуло в жерло перемалывающего кости конвейера. — Как меня везли в больницу, не помню. Очнулся только после операции. Сломана нога, обе руки, ключица. Только представь: руки и рога перебинтованы и подвешены, на горле широкий ошейник. Сначала показалось, что это не я, а кто-то другой, какой-то фильм от первого лица. То, что я увидел, открыв глаза, абсолютно не вязалось с моей прошлой жизнью. Глаза слезились и болели. Приходилось часто моргать, смахивая с век тяжёлую, мутную влагу. «Всё из-за твоих дурацких тренировок», — ворчала мать. Постоянно хлопали двери, в сон проникали голоса, как будто люди говорили за картонной перегородкой прямо у него в голове. — Знаешь, в книжках всегда так: если герой действительно чего-то хочет, он преодолеет любые трудности? Игрок получает травму, расстраивается, но перебарывает себя, принимает боль, заставляет конечности работать и возвращается на площадку. Хэппи-энд. Хината кивнул. — Так вот, брехня это. У возможностей человеческого тела есть предел. Если кости раскрошились, как сухая лапша, твоя воля теряет какое бы то ни было значение. Ты бессилен и больше не можешь продолжать путь. Вот почему я даже не стал спрашивать у них, смогу ли играть. Было незачем: ответ я и так знал. Шоё сглотнул слёзы, которые не вырывались наружу, а словно бы застилали его изнутри, сводили челюсть, сжимали горло. Когда он представил, что можно вот так отобрать у человека волейбол, тело скукожилось от холодного, липкого ужаса. — Первые недели я мог пошевелить только указательным пальцем, вот этим. — В поле зрения возник палец с длинным пожелтевшим ногтем. — Каждый раз просыпался от того, что тело чешется. Чесаться оно начинало по частям. Сначала чуть-чуть, у лопатки, и это ещё можно было терпеть. Потом всё сильнее и сильнее — локоть, кожа между пальцами, лоб. Иногда казалось, будто по мне что-то ползёт. Иногда я точно знал, что по мне что-то ползёт. Разгар лета. Медсестра опять открыла окно, но воздух оставался стоячим. Душно. От жары тело потело даже под тонкой больничной одеждой. С улицы доносились детские голоса, как стекляшки в ручейке. Слова не разобрать. Думать не о чем. В какой-то момент монотонность нарушается жужжанием. Жужжание и тишина. Снова жужжание, уже короче, и перерыв. На голени — тонкие, переступающие лапки. Бегут вверх, под гипс, снова вниз. Он готов поклясться, что слышит, как щетинки трутся друг о друга, о волоски, о мутные, фасетчатые глаза. Муха опять прожужжала, и вот лапки приземлились на лоб, переползли на щеку, двинулись к веку. А ведь совсем недавно казалось, что хуже быть не уже может. — К счастью, врачи каждый день кололи мне опиум. Он снимал боль и убирал зуд, забирал воспоминания и мысли о будущем. Я и не знал, что можно дойти до состояния, когда с готовностью откажешься от всех своих побед, лишь бы только перестать чувствовать… Обычно сестра приходила около десяти утра. Как я ждал! Как я жаждал! — На шее старика выступили жилы, приоткрытый в тяжёлом вздохе рот тускло блеснул влажностью зубов. — Так, наверное, и выглядят вампиры, пришло на ум Хинате, но страха от этой мысли он не почувствовал. В соседней комнате включили воду — это сестра открыла кран, чтобы промыть стеклянный шприц. Лёжа с зажмуренными глазами, Хината напряженно ждал, когда же грюкнет стекло, представлял, как руки с дешёвым маникюром небрежно проводят щеткой по внешней части, потом по внутренней. Вот кран закрывается. Громче шумит автоклав — сняла крышку. Теперь ждать, невыносимо долго, целую вечность. Снова шум: щелчок и звук, с которым шприц опускается на жестяной поднос. Стук каблуков. Открывается и закрывается дверь, сначала одна, потом другая. Сестра неторопливо перебирает бутылочки с лекарствами и спрашивает, как настроение у её любимого пациента. За окном почти девяносто по Фаренгейту — вот это да! А на обед дадут… — Не знаю, как я доживал до укола. Спасала только мысль о том, что он всё-таки будет, что ещё чуть-чуть и всё. Я мог только ждать, преодолевая свинцовое сопротивление мгновений. Как когда заходишь в море по шею и волны заливаются в рот — так и я глотал и глотал бесконечные минуты. Секунда за секундой и никаких мыслей об избавлении. Не думать, не думать, не думать… И, когда от надежды не оставалось и следа, когда от меня самого ничего не оставалось, игла наконец пронзала кожу. Боль от укола — лучшее, что я испытывал в этой жизни… Я не знал, куда меня кололи, да это было и неважно. Главное, удавалось урвать несколько часов покоя, уйти от хитиновых лапок и мечт об упругом отскоке мяча. Старик замолчал, и Хината осознал, что они по-прежнему сидят в его каморке. — Осознание того, что моя. мой волейбол закончен, приходило постепенно. Всю реабилитацию я был пустым, не таким, как прежде. Я знал, что не смогу полюбить никакое другое занятие. Понимаешь… выбрав волейбол, я тем самым отрезал прочие пути. Спросишь, жалею ли я… Не знаю. — Дед покусал губы. Его пальцы, тонкие и узловатые, подрагивали. — Не знаю. Знаю одно: я не понимал, чем рискую, ставя всё на одну карту. Пойди я на счетовода, я бы продолжил им быть, а так… — Он неопределённо провёл руками вдоль тела и сложил их на коленях. — Я не... не знаю. Повисла пауза. Хината не знал, что сказать. Старик помолчал, а потом вновь заговорил, вернувшись к прежней манере: — Вот так вот оно. Ну иди, твои тебя заждались. Завтра, небось, тренировка? Надо хорошенько отдохнуть, набраться сил. Поспать и начать пораньше. Национальные — это не шутка… Не дойдя до двери, Хината обернулся: — А как же Укай-сенсей?.. Старик пожал плечами. — А что Укай. Через год повредил ногу, так, кажется. Я тогда, сказать честно, не следил ни за бывшими сокомандниками, ни за соперниками. Да и вообще старался не вспоминать о волейболе. — Взяв со стола газетную вырезку, он повертел её в пальцах. — Повредил ногу… — Да кто его знает. Кажется, споткнулся о кошку — или что-то вроде того. Мелочь, но из ритма, видимо, выбило. А дальше уж не нагонишь. Только в тренеры и дорога — на других смотреть. Оглушённый, Хината попрощался со стариком и вышел на воздух. Солнце не сдвинулось, устроившись на верхушках деревьев, но тепла от его лучей будто поубавилось. Сокомандники расположились на траве. Кагеяма так и не появился. Интересно, что бы он сказал о истории старика? Расширились бы его зрачки? Участилось бы сердцебиение? Может, у него бы тоже появилось желание завернуться в одеяло и зажмуриться? Или Кагеяма бы просто стиснул зубы и вернулся в зал, чтобы ещё побросать мяч? Все молчали. Хината попытался поймать взгляд Сугавары, обычно уверенный и ободряющий, но без толку — тот сидел, подперев голову рукой, расположившись почему-то в отдалении от Дайчи. Капитан хмурился, на его лице читалось недоумение: — Отчего вы такие смурные? Не понравилось? Цукишима вдруг встрепенулся и стал проверять карманы. Не найдя того, что искал, он спросил: — Есть у кого-нибудь сто йен? Получив монету от капитана, он трусцой метнулся обратно к аттракциону. Остальные поднялись, стряхнули ошмётки подсохшей травы. Уходя, Хината несколько раз оглядывался на «Дом страха», гадая, продолжает ли старик курить свои сигареты. Шоё не мог перестать прокручивать в голове образы из его рассказа. Всё-таки жаль, что Кагеяма задержался в школе. Шли бы они сейчас домой вместе, и Шоё совершенно точно не постеснялся бы пристать к нему с расспросами. Почему-то Хината не сомневался, что Бакагеяма бы всё понял и выдал простое, как палка, и в то же время успокаивающее решение. А что если найти его и всё рассказать? Пускай он посмеётся и назовёт Шоё идиотом, что с того… Да пусть он смеётся, сколько влезет, даже лучше! Хината прибавил шагу. Солнце скрылось из виду, сумерки постепенно густели, и белые линии дорожной разметки выделялись на сине-сером асфальте.