Как закалялась сталь

      За окном открывалась панорама Гростграттен Центрум, начинающего тонуть в затяжном дожде.       Несколько больших капель стукнулись об окно, но шелеста ливня слышно не было. Ночь становилась чернее. Келкейн накинул тяжелый халат на плечи, выходя из спальни, не издавая звуков громче, чем усталое шарканье ног. Квартира была погружена в тишину, сонную и спокойную.       Тидж прошёл в кабинет, закрывая за собой дверь достаточно плотно, чтобы оказаться в беззвучном одиночестве, направился к бару, искусно сокрытому в резном деревянном секретере. В тоскливой тишине темного помещения звон стеклянного горлышка бутылки бурбона был больше похож на выстрел в висок, чем на звук приятного вечера.       Глухой стук стекла о дерево стола был привычным, не приносил ни одного приятного воспоминания с собой, но Келкейн медленно опустился за стол, касаясь отполированных ручек удобного кресла.       Он был достаточно стар, чтобы ценить это удобство, и был признателен Генриху за то, что тот постарался найти нечто действительно удобное, в самый раз для больной спины.       Генрих во всем был основателен. В жизни, в любви.       В посмертии.       Келкейн включил монитор, наблюдая за тем, как синие отблески загрузочного экрана танцуют на кольце белого золота на пальце. Ещё одно напоминание о постоянстве Генриха, о том, как для него важно было быть запечатленным в сердце, в мыслях.       Тидж провёл ладонью по горлу, прекрасно зная, что не должен чувствовать линий татуировки ошейника, но они впивались в подушечки пальцев терновыми иглами.       Начать всегда было сложнее, но со временем это отпускало, со временем все стиралось и пропадало. Это не было сладкой мукой мазохизма, это было тоской и острой болью в груди, это было страхом и печалью, это было тем, что было важно для Генриха.       Значит, это было важно и для Келкейна.       Это был файл под цифрой «30», и Тиджу пришлось несколько раз вдохнуть достаточно глубоко, чтобы успокоить свое сердце, чтобы усмирить нервы и тревогу. Кел ненавидел эти моменты своего слабоволия, но ему требовалось время, чтобы собраться с силами. Ему было пятьдесят два, и он мог позволить себе побыть трусливым наедине с собой.       На чёрном фоне в записи был молодой Генрих - ему было чуть больше тридцати четырёх, а он уже седел по вискам. Вокруг глаз Рихтера собирались морщины, он хмурился, как и большую часть времени, но был все ещё красив, был привлекателен и прекрасен в этом своём несовершенном виде модификанта. Шрамы, чуть бликующие серые глаза, тонкая полоса вдоль линии роста волос после трепанации. Кажется, это была шестая операция по замене внутренних процессоров? Тидж не помнил.       - Привет, Кел, привет, Решми. Вот уже тридцать лет меня нет с вами…