Dream-Рим

Хитклиф сидел за столом, в пол-оборота к нему, склонив белокурую голову над учебником по истории, и по его удрученному лицу ясно читалась вселенская безнадежность. Скэриэл смотрел, как по шее Хитклифа стекали капельки пота, скрываясь за воротником рубашки, и как переворачивались страницы под тонкими белыми пальцами. С каждым новым перелистыванием лицо Готье становилось все печальнее. Он опустил взгляд на собственную книгу. «Камо Грядеши», польского автора полукровки, о Риме времен Нерона. В первой главе Петроний Арбитр предается мыслям о нежном чувстве, «близком к любви» по отношении к другу, Виницию. Весьма двусмысленно Петроний восторгается телом и статью подопечного, а главное — «умеренностью в испорченности», что оценивает особенно высоко. Красота, статус и благонравие — в правильных пропорциях. Скэриэл усмехнулся и от души согласился. Хитклиф потянулся, неловко вскинув руки, оправил рубашку и вновь углубился в чтение. На пару мгновений его лицо попало в полоску света, и Лоу невольно восхитился правильными, изящными чертами Готье. Тот походил на изнеженного принца: аккуратный и чистенький, робкий, нерешительный, и в тоже время, противоречиво смелый. И, капризный, как всякий венценосный. Скэриэл перевернул книгу корешком вверх, положив на грудь. Если бы он был римским сенатором, а Готье — пленным принцем, он бы держал его в самых роскошных комнатах. В этом не было нужды сомневаться. Золотая птица в золотой клетке. Ему бы подавили самые вкусные яства и облачали в самые дорогие одежды. Как бы Хитклиф смотрелся в тоге? Прелестно. Скэриэл живее представил эту картину: оскорбленное, благородное лицо Готье среди высоких галерей, учтивые, но холодные поклоны; случайные встречи в саду и разговоры у фонтана, обнажающее страх и презреннее невольника. Подсмотренное уединение. Поднимающееся влечение. И, как он, Скэриэл, постепенно, словно с дикой кошкой, подходил бы все ближе, утягивал все дальше, смотрел бы все дольше. Как бы забавлялся смущением, проступающем на бледных щеках и как бы стремился его вызвать. Как бы играючи переходил черту, не боясь последствий больших чем бессильный гнев, как бы наслаждался этим обладанием, как бы… Целовал. Запускал руку в мягкие пряди, оттягивал с силой и желанием, как впивался бы в розовые, податливые губы, размыкая их против воли, забирался под шелк одежд, скользя по точенным мускулам гладкого тела, и как вгрызался бы в тонкую кожу, лаская и истязая. Как… Выглядел бы Готье, с горящими глазами, еще не оскверненный, но уже поверженный, лежащий под ним. И как бы Скэриэл медленно, но настойчиво брал то, что так долго хотел. Захлебывался страстью и силой, упивался, словно жадный до воды путник. Проникал и вторгался, поддавался дурману без оглядки и ограничений, растягивал удовольствие с безумной ненасытностью. Как сбивались бы простыни, и как звучал бы голос мраморного божества, тающего в объятиях богохульника. И как принц, его мечта, его нимфа, принял бы поражение, отдаваясь на милость захватчика, подобно государству, впускающему войска в столицу. Он любил бы его очень страстно. Сбегал бы с пиров Цезаря, а пороги храмов забыли бы отпечатки его ног. Он бы позволил себе не знать меры. Он бы брал Готье в банях. В библиотеках, среди раскиданных рукописей. У олив. На виду рабов. На виду у рабынь. На каменных лавках и на бархатных подушках. Выучил бы каждую родинку и изгиб. Где мучительнее всего касаться и где этого больше всего хочется. Вдавливал бы пальцы в его бедра, оставлял бы красные пятна. Был жестоким. Был заботливым. Был требовательным и был милосердным. Обладал, и… может позволял бы обладать. Он приглашал бы искусных музыкантов, и под льющиеся звуки лютни, шептал развратные, лестные слова. Выезжал вдвоем в город на носилках под воздушным балдахином, и под шум суетной толпы, прижимал к себе стройное тело. Он платил бы поэтам за гнусные поэмы, и те декламировали бы похабные строки, повергая Готье в застенчивость и возбуждение. Он доставал бы новейшие научные труды и читал вслух философские трактаты, а после, обнаженные, они рассуждали бы о разуме и душе. Он завесил бы его покои плотными шторами и воздвиг бы статую Париса с его лицом. Он не подпускал бы ни одного человека к нему ближе трех ступеней. Он оберегал бы его, касался, целовал, хотел. И на все, и на все это, имел бы безусловное право. Без ограничений, без неуверенности, без непривычной робости и растерянности. Без «но» и «если», без угрозы потерять или разрушить. Без корысти и выгоды. Без всего того, что мешало и отвлекало. Без полумер и шуток, одно безграничное обладание, неуемное желание и полное собственничество. Закрыть, спрятать, иметь единолично. Быть… -О чем задумался? — Хитклиф встал из-за стола и приблизился к кровати. — У тебя странное выражение лица. Он сел на край, и подхватил книгу. -Не про Македонского? — изучив аннотацию, иронично удивился Готье. -Ну, — ответил Скэриэл, — не совсем.