Ребенок

You come around and make the seasons change

You come around and leave the way you came

You come around and wipe my tears away

You make me wanna give my heart away*

«Его глаза могли бы сиять на небе звёздами, если бы только могли» Порш мягко придавливал к горячему от солнца камню вялую рыбу, пойманную им буквально секунду назад, и улыбался: натянутые улыбкой скулы уже начинали болеть — боль как-то почти приятно пересекалась на нательном бездорожье с болью, растущей откуда-то от покрасневшей кожи запястья, сдавленной металлом наручников — но перестать это делать он даже не думал. Они были в лесу, возле реки, опьянённые прохладой и радостью, и Кинн, черт возьми, был таким же, как эти темные деревья, обнимающие их со всех сторон, и пах он, и выглядел точно также: после нескольких ночей одеколон богатого преступного человека смылся с его одежды и кожи, остался лишь незаметной тонкой нитью, которую нос еле улавливал: пару раз, когда он спал, Порш наклонялся к его спутанным волосам и вдыхал его новый аромат — аромат прохладной мягкой земли, сладкой коры и цветов, сохранивших на себе дневную жару. И будто с уходом запахов жаркого Бангкока, дорогой одежды и алкоголя, ушло и его прошлое: не было мафии, не было шума, не было наёмников, по вине которых они и оказались здесь. Не было ничего. Только тихие зовы птиц, шуршание листвы и журчание ручья. — На что ты смотришь? — Кинн мягко улыбнулся и перекатил импровизированное копье из левой руки в правую — для удобства; и, возможно, впервые его улыбка была настолько мягкой и доверчивой, впервые было в ней столько тепла и острой собачьей верности. Словно только что Порш сорвал джекпот, чужое горячее сердце, покрытое дымкой льда, но оттого ещё более хрупкое. А неровные камни, мокрые от воды и потемневшие от пыли, были лучшими хранителями их потаённой нежности. — Ни на что… Просто смотрю. Ты, кстати, только что пропустил большую рыбу, — он чуть тронул его, указывая на быстрый рыбий хвост, почти тут же исчезнувший в воде. — Эй! — в одну секунду Кинн сделался расстроенным и потерянным, губы его сжались, брови встали домиком. Ребенок, который потерял любимую игрушку. «И у которого не было детства» У костра они разговорились о мечтах. Рассказывая о баре на пляже, о свободной от всякой ответственности жизни, Порш уже чувствовал пальцами выжженный солнцем песок, горячие лучи, ласкающие его смуглую кожу, а Кинн задумчиво улыбался и крутил кольцо — вылитое по заказу серебро словно обжигало ему руку, заставляя каждую секунду бороться с желанием снять его и выкинуть в намокшую от росы траву. А когда Порш, довольный и взмокший от костра и радости, повернул к Кинну голову, в его взгляде болезненно отпечаталась какая-то затаённая печаль и тоска. — А о чем ты мечтаешь? — Хочу семью побольше. Он заторможенно поднял сухую палку, сорванную днём с куста, и кинул ее в мирный костер; огонь недовольно затрещал, съедая угощение. — Правда что ли? А раньше о чем? Расскажи-и-и… Горячая и влажная щека Порша мягко проехалась по его плечу, чуть замедлилась и поднялась выше, медленно остановилась у шеи; частое дыхание моментально покрыло мурашками кожу от макушки до самого конца позвоночника. Спустя несколько минут шутливых препирательств Кинн все же сдался и как-то неловко, нервно ответил: — Раньше я хотел быть певцом. И в ответе этом было все: и разбитые коленки, и запах травы в загородном доме дедушки, и мамины блины, и ночные просмотры фильмов под одеялом, и первые оценки в школе, и семейные поездки на море. Было все, чего он никогда не испытывал. «Раньше я хотел быть простым ребенком, потом — простым подростком и простым взрослым с проблемами, присущими только им». Чуть позже вечером, сидя на крыше твердого заржавевшего грузовика и незаметно соприкасаясь предплечьями, они молча наблюдали за красно-оранжевыми тенями заката. Вокруг них разливались зелёные от деревьев горы, ветер трогал кусты у подножия. Пахло чем-то сладко-горьким и свободным. — Знаешь… — Порш повернул голову, щурясь от заходящего солнца. — Мне нравится… такая твоя сторона. И твоя настоящая улыбка — тоже. Кинн, кажется, смутился, но ни слова не сказал, и лишь уголок его губ дрогнул в улыбке. Теплые лучи запутались в высокой траве возле их машины, едва заметные крошечные горошины песка дёрнулись, движимые ветром, к дороге. Солнце медленно ложилось на землю. «Мне нравится твоя громкая детская радость, словно ты не видел того яркого доброго мира, который видят все дети» Той ночью они лежали в обнимку и укрывались пыльной грязной тканью, найденной на переднем сидении. Вдали, за линией молчаливых гор, гремел гром, сверчки наполняли тишину задумчивой песней, листва влажно шуршала у их ног. А они лежали вплотную к друг другу, согреваясь теплом и спокойствием, и молчали, а любовь, какая-то острая задушенная любовь, клубилась под потолком. — Мы бы могли исполнить наши мечты, Кинн… — тихо пробормотал Порш, болезненно жмурясь от боли в запястье. — Я бы открыл бар, а ты был бы там певцом. Я не шутил, когда говорил, что голос у тебя красивый. — Возможно, в другой жизни… — Кинн мягко улыбнулся, вытягивая ноги. И неожиданно обернулся к Поршу; его рубашка промокла от пота, кожа пахла жареной рыбой, водой и землёй, и была настолько теплой, что согревала даже на расстоянии. Порш повернулся к нему в ответ, словно почувствовал в этом дикую необходимость. Они замерли на секунды, думая каждый о своем, а потом Кинн дернулся и мягко коснулся его губ своими. Невинно. Коротко. Уязвлённо. Уязвлённо от тишины вокруг них, от природы, от отсутствия страха получить пулю и от теплого жизнерадостного человека рядом, которого он, кажется, до остроты любил. Ночь за заляпанным окном застыла в ожидании, услужливо накрывая их головы своей теменью, и вместе с ней у ржавой машины замер и лес, и ветер, и песок, и время. Прежними остались только горы, нависшие над ними серыми неровными защитниками. — Давай спать, — Порш, последний раз притронувшись к его губам, отодвинулся и сонно улыбнулся. — Нам завтра понадобятся силы. — Ммм… Да. Спокойной ночи, Порш, — Кинн завозился, устраиваясь поудобнее, и в слабом лунном свете мелькнули его покрасневшие горячие щеки. Тишина снова разлилась вокруг пустынных камней и деревьев, ветер неловко, словно боясь помешать, дунул в сторону густеющей листвы. Порш негромко усмехнулся, жмурясь от удовольствия, и попытался сесть удобнее, однако сдвинуться у него получилось лишь на несколько сантиметров. В темноте стала не сразу понятна причина: Кинн держал его за руку. Крепко.