Моя маленькая

Она так боялась темноты! Странно, что такие юные леди никогда не понимают, что ничего в ней страшного нет. Она всегда в панике подбирала под себя ноги и выпученными глазами вглядывалась в тьму, будто бы в поисках притаившегося зла. Тонкое летнее одеяло еле прикрывало ее обнаженные ключицы, и тонкие дрожащие пальцы сжимали его края. Ее кожа была настолько белой, что словно сама освещала тьму вокруг. Эдакий солнечный зайчик посреди темного колодца. Ресницы подрагивали от напряжения век; любой крик обезумевшей птицы заставлял ее содрогаться и только больше сжиматься в маленький солнечный комочек. Я смотрел на нее неотрывно. Для меня столь прекрасное создание было чудом, которое до конца мне не ясно. Я даже не мигал, настолько мне казалось, будто она сейчас протянет мне руку и погладит по длинным волосам. Конечно, этого не происходило, но я все равно надеялся, представлял, ждал. Я ничего не говорил, нет, только лишь глядел немигающим взглядом и не двигался. На рассвете, когда она, наконец, забывалась беспокойным сном, и из углов уходили тени, я был уже намного ближе, чем она думала. Я разглядывал ее трепещущие от лучей солнца брови и ресницы; бледные, худые, словно изможденные голодом щеки. Она мало ела, будто питалась нектаром фей каждый день. Ей приносили поесть, и она съедала лишь краюху хлеба и запивала это горячим чаем. Я молча осуждал подобное — ведь пока дают, надо брать. Да и разве не умрет она с голоду? Она тихо подтягивалась и иногда вздыхала во сне. Это было так нежно, как распускающиеся лепестки магнолии. Я никогда не видел этот цветок, но предполагаю, что он выглядит очень невинно, как и Она. Спала она всего несколько часов: когда она просыпалась и вставала с кровати в полупрозрачной ночной сорочке, я затаивал дыхание. Мне казалось, что она плывет по воздуху, как лебедь. Она разминала длинную тонкую шею, а затем, зевая, хрустела тощими запястьями. Сонно глядя вокруг, не понимая, где оказалась, она топала на кухню, и там перед ней ставили тарелку куриного бульона. Я смотрел, как она ела, а она не замечала меня, будто я был призраком. Она пила бульон, а я представлял, как сейчас бьётся в груди ее сердце, как пульсирует в жилах кровь, как сокращаются мышцы… Я останавливал себя: думать об этом — зверство… особенно, когда все так похоже на сказку. И по ночам все повторялось. Она снова подбирала под себя ноги и вглядывалась в тёмноту, не зная, что смотрит мне в глаза. А я радовался лишь одному ее взгляду. Как жаль, что она, если увидит меня, то обязательно отвергнет. А может у меня просто низкое самомнение. Когда она стояла у зеркала, примеряя наряды, я шутки ради вставал сзади на мгновение и усмехался тому, как она визжала и отползала на коленях от своего отражения. Моя маленькая, хрупкая, солнечная… Она читала книги с таким серьезным видом, будто проверяла некие важные документы. Мне хотелось отобрать у нее книгу, чтобы она так смотрела на меня — изучающе и внимательно, видя каждую морщинку, трещинку, родинку… Она пахла так, как не пах никто другой. Все пахли плотью — она фиалками. Иногда ночью, когда она проваливалась в забытье, я подходил и просто вдыхал ее запах. Я невесомо проводил руками по ее рукам и лицу, сдерживая себя, чтобы не сжать их крепче, сдавить до синяков… Судорожно сглатывал и отворачивался от ее милого личика. Она была похожа на плод моей фантазии. Я не отводил от нее взгляда никогда. Я видел все, что она делает. Будь то чтение или же тихие проклятия под нос. Моя солнечная девочка вызывала во мне все больше странных чувств. Если я ее вдруг терял из виду — я думал о ней. Непрестанно. Я видел ее перед собой, как настоящую, и смотрел, смотрел, смотрел… На моих глазах она становилась взрослее, красивее и беспокойнее. Она всегда оглядывалась, будто ждала, что сейчас тьма подступит к ее ногам, и неровно дышала. Я слышал это. Зря, зря, моя маленькая… Ведь я не причиню тебе вреда! Если только… В ней кипела, бурлила юная кровь. Стучало в ребра сердце. Легкие расширялись и сжимались. Так маняще, соблазнительно… Я представлял, как по ее прекрасным рукам сбегают красные струйки, окрашивая в багровый пальцы, пол, все ее тело. И тогда я сжимал плечи до боли, чтобы не податься вперед на так соблазнительно выглядящее тело. Я представляла хруст… Нет, я схожу с ума, наверное. Разве… Может, она нереальна? Я слышал, как она говорит по телефону с кем-то. Мужской голос. Меня пробрала дрожь по всему телу. Она просто не может так поступать со мной! В этой комнате есть только один я, а значит, никто больше сюда не придет. Я царапал пол когтями, чтобы не дать себе волю, и она это услышала. Привычно подобрав ноги, она забилась в угол кровати, утирая горячие слезы с щек. Нет, моя хрупкая, я не способен совершать зло, поверь мне. Я издал гортанный рык и понял, что она меня видит. Она смотрела мне в глаза, по-человечески от страха моргая, а я пристально сверлил ее немигающим белым взглядом. Моя, моя, моя! Мои руки свела судорога, стоило мне заметить ее оголенную вновь ключицу. Ее плечи, руки, шея, ноги — все будет моим, ничьим больше! Почему она так сделала? Я не позволю кому-либо меня передавать! Или я не слишком хорош для нее?! Я бросился вперед с гортанных хохотом. Моя солнечная не нашла в себе сил для крика — настолько ее парализовал страх. Что, неужели тебе не нравятся мои длинные пальцы? Неужели тебе столь неприятен вид моих длинных черных волос и белых глаз? Разве ты хочешь убежать прочь? Это все потому, что я из тьмы соткан. Потому что я — тень. Мне это не нравилось. Раздался хруст разрываемой плоти, тонкий солнечный писк. Моя маленькая, хрупкая, солнечная девочка, теперь мы будем вместе всегда! Столько, сколько ты пожелаешь! Мы станем единым целым — ты и я, твои кости...ты больше никому не достанешься. Ты будешь только моей фантазией. Несуществующей и живой. Мне плевать — есть ты или тебя нет, просто слейся со мной, будь моей, стань мной .. Только не бойся больше темноты, она не таит в себе ничего страшного.